Всего один день… Часть 1
Всегда десять раз думаю перед тем, как рассказать что-то о прихожанах, о наших с ними беседах, приходских историях, смешных ситуациях. В самом деле, если кто-то не против, чтобы о его жизненной истории узнали, то кому-то это может быть неприятно. Именно поэтому священники обычно молчат о своем пастырском служении. И у обывателя вырисовывается картина: батюшки только тем и заняты, что совершают богослужения и требы... А, еще надувают щеки в разных президиумах да поднимают рюмки с чиновниками и спонсорами. А тот компонент, который можно назвать пастырской работой, духовничеством, не виден и о нем люди не знают.
А, тем не менее, огромную часть деятельности священника занимает именно пастырство и душепопечение. Мы, священники, просто не рассказываем об этом посторонним.
…Как-то некий журнал решить сделать проект: рассказать об одном дне священника. Для этого нескольких священников попросили описать обычный день их жизни.
И вот очерки получились примерно такие:
06.00: Проснулся, почитал молитвенное правило.
07.30: Разбудил детей и отвел в школу.
09.00: В храме на службе. Исповедовал, потом совершал Божественную литургию.
12.00: Молебен, панихида, два отпевания, крестины, общение с людьми.
15.00: Обед. Потом отвез машину в автосервис сменить резину.
16.00: Причастил старушку на дому.
17.00: Заехал в супермаркет купить продуктов.
18.00: Делал с детьми уроки.
20.00: Помогал жене укладывать детей спать.
22.00: Молитвенное правило и сон.
Вот скажите, на что обычный читатель обратит внимание в этом очерке? Думаю, ему будет интересно, что священники, оказывается, тоже меняют покрышки на автомобилях, что они отовариваются в супермаркетах и делают с детьми уроки. А между этими пикантными деталями читатель отметит, что батюшка целый день либо в разъездах, либо в службе. И мало кто обратит внимание на то, что можно увидеть между строк, – священник в течение одного дня:
исповедовал,
общался с прихожанами,
беседовал с родственниками почивших и разделял их скорбь,
наставлял людей перед Крещением, и тоже это было какое-то общение, контакт сердца к сердцу,
общался со старушкой, которую причащал.
Вот этот-то, как мы его назвали, компонент служения священника на самом деле и является самым сложным. Потому что совершить службу, в общем, нетрудно: пой да читай знакомые тексты. А вот сделать шаг навстречу другому человеку, заглянуть в чужую душу, дать жизненный совет, то есть стать участником чужой судьбы… вот это по-настоящему и трудно. А иногда и страшно по ответственности.
Я вчера по дороге домой, возвращаясь из храма, подумал: а что, если описать день священника, хотя бы вот этот, прошедший? Но не перечислением: завтрак-обед-требы, а акцентировавшись на духовнической составляющей сегодняшнего дня? И как тут соблюсти мудрую золотую середину, чтобы что-то рассказать, но чужих тайн не выдать… А я не сомневаюсь, что некоторые из людей, с которыми я сегодня общался, будут читать эту запись…
Но все же решаюсь рискнуть. Я хочу, чтобы вы, дорогие, представили себе срез дня жизни священника, и это мне кажется полезным и важным. Я хочу вас позвать отплыть на глубину, глубину духовнического и пастырского опыта, на которой и проходит на самом деле жизнь священника.
Итак…
Как я проснулся, помолился, добирался в храм – опущу, это личная информация, если и представляющая для кого-то интерес, то праздный
. Если вы думаете, что я читал в автобусе молитвенное правило или творил по четкам молитву Иисусову, разочарую вас: нет. Я просмотрел на смартфоне новостные сайты: что случилось в православном, католическом, протестантском мире, какие новые скандалы преподносят нам СМИ, прочитал на официальном сайте Русской Православной Церкви http://www.patriarchia.ru/ о политике «партии и правительства»
по ключевым вопросам, которые нам преподносят сии лукавые дни.
Много времени это не заняло, поэтому удалось раскрыть прихваченную с собой книгу. Это был один очень интересный экзегетический комментарий на Апостольские послания – именно на тему этого послания я собирался говорить сегодня проповедь.
В 9.10 я в соборе (немного задержался в пробке). Очень люблю наш собор, и меня очень трогает перемена, происходящая с храмом в разное время суток. Утром это полутемная громадина, кажется, что просыпающаяся, протирающая глаза. Таинственно сверкают редкие свечи, не забивая свет разноцветных лампад, висящих перед иконами. Наполированные тряпочкой стекла киотов отбрасывают разноцветные блики. В храме пахнет… стружкой и какими-то лакокрасочными материалами. Днем запах ладана подавит эти запахи, но сейчас они доминируют (идет реставрация). Свежевымытый пол блестит как полированный. И мало людей, прямо невероятно мало – двое, трое…
Прежде всего, подхожу и здороваюсь с продавщицами в свечном ларьке. Они мне сообщат о требах, которые планируются сегодня, скажут о том, кто меня искал, или проинформируют о других наших местных новостях. Приветливая Н. мне протягивает записку: в 12.30 отпевание. Ага, это уже помогает спланировать свое время после Литургии.
В алтаре все приготовлено к богослужению. Пономари пьют чай с печеньем, диакон просто присутствует. Ему тоже хочется чая, но нельзя, ведь он служит, а значит, причащается. Кстати сказать, пьют наши братья утром только чай – никакого кофе. Почему? Несколько лет назад одна прихожанка пожаловалась отцу Настоятелю, что прихожу, мол, на службу, «а там запах, как в кафетерии». «Мне же, – говорит, – тоже хочется того, чем батюшки разминаются…»
Во избежание подобных соблазнов, а также ради пресечения суетной мысли, что батюшки перед службой «разминаются кофейком» (не будешь же всем объяснять, что это чтец с пономарем балуются) и было принято высочайшее решение кофе по утрам запретить.
Захожу в алтарь, кланяюсь, целую престол, потом «ручкаюсь» с братией. Диакон рокочет: «Я, о.К., вчера восьмерку выдирал, вон, губу порвали…» Осматриваю губу. Пьющие чай со знанием дела кивают. Думаю, что они последние минут десять именно это и обсуждали…
Надеваю подрясник, епитрахиль, прерываю беседу моих собратьев (они от темы губы отца диакона перешли к разговору об отце Глебе Грозовском) и зову диакона на входные молитвы. Молимся, облачаемся…
Затем проскомидия (помимо записок, считываю несколько свежих SMS с именами людей, за которых просили помолиться) и выхожу на исповедь. Даю благословение на чтение службы Часов, и псаломщик рутинно заводит…
Исповедающихся около 15 человек. Но я не расслабляюсь и не затягиваю беседы с людьми, потому что потом, к началу богослужения, подтянутся еще люди (так и получилось, причащалось в тот день 30 человек). В своем большинстве это наши старые добрые прихожане. Их жизнь, их беды, радости я знаю.
Женщина говорит: «Я вот как на пенсию пошла, сижу дома, смотрю все время телевизор и умираю со скуки!». Я говорю: «Это было на прошлой неделе и на позапрошлой, и еще, и еще… уже тянется не знаю сколько. Вы помните, что я вам сказал? Нельзя находиться в таком расслабленном состоянии, нужно что-то делать полезное. Вот, вы же живете рядом с собором. На соседней улице живет Л. У нее трое детей, муж ушел. Молодая женщина сама зарабатывает на жизнь, сама крутится с детьми. Помогли бы ей, пришли приготовили еду, отвели детей в кружки, в школу… Или другой вариант… Да столько возможностей что-то сделать, кому-то помочь…»
Исповедница кивает: «Да, вы, батюшка, все это уже говорили, да что я… да у меня и дома много дел… пока не могу, не решаюсь… буду думать…»
Говорю: «К концу ноября, если не решите, как будете бороться с бездельем, я буду вынужден отлучить вас от Причастия…»
Мы на секунду прерываемся, чтобы поклониться отцу диакону, обходящему храм и совершающему каждение. Отец диакон элегантно кланяется нам в ответ и уходит дальше, оставляя нас в облачке благовонного фимиама. (Сегодня он пробует подаренный одной прихожанкой ладан с потрясающим названием (удачный маркетинговый ход каких-то предприимчивых греков): «Запах Ангела». Я, увидев коробку, иронично: «Ах, так вот, оказывается, как пахнут Ангелы». Мне говорят: «А отец Г. понюхал, скривился и сказал: «В принципе, они же не уточнили, каких Ангелов имеют в виду, Ангелы, они разные бывают, есть и темные…»)
Одна из прихожанок протягивает отцу диакону записку. Он кланяется и берет. Теперь помянет эту записку на ектенье во время Литургии. Но много записок подтянутому, спортивному отцу диакону не дают. Бабушки их берегут для своего любимца, нашего протодиакона, о. С.
Тот, обходя с дозором (и кадилом) храм, властной дланью собирает записки. «Демпингует!» – по меткому слову одного нашего батюшки. Записка на ектенью в лавке стоит 50 рублей, а отцу С. дают записки с мятой и ветхой, как промокашка, десяточкой. Так бабушки экономят на записке 40 рублей, к вящему неудовольствию финансовых органов храма… Отец Сергий только улыбается в бороду: «Собор не обеднеет, а для старушки и десятка – большие деньги».
Надо сказать, что в воскресные и праздничные дни, отец Сергий, обойдя храм и собрав урожай записок, в которые завернута «денюшка», делится ими с другими диаконами.
Псаломщик заканчивает читать, заканчиваю исповедовать и я. Тем исповедникам, которым необходима серьезная беседа, назначил встречу на сегодня или на другой день. Ударяют резким светом и начинают разгораться все ярче и ярче прожекторы ( сторож включает их по часам ровно в 10). Невольно морщусь. Как бы я хотел, чтобы богослужение в будние дни совершалось при минимальном свете: свечи, лампады, какая-то деликатная подсветка. Но отец Настоятель считает иначе. «Когда в собор заходят люди, – говорит он, – все должны видеть, что в приделе идет служба, что храм действует. А если будет сумрак, то люди зайдут да уйдут». Своя логика в этом есть. И на самом деле залитый светом придел в огромном полутемном соборе, как иллюминированный пароход на воде, всеми огнями и пением своим сообщает: мы в пути, мы идем полным ходом и можем взять тебя на борт.
Захожу в алтарь, встаю у престола. Мы с отцом диаконом крестимся, кланяемся и молимся о ниспослании на нас благодати Святого Духа для совершения сей великой службы. В этот момент замирают и подтягиваются все. А потом начинается пир веры и благодати – Божественная литургия. Впрочем, об этом далее…
Продолжение следует: Всего один день... 2
Всегда десять раз думаю перед тем, как рассказать что-то о прихожанах, о наших с ними беседах, приходских историях, смешных ситуациях. В самом деле, если кто-то не против, чтобы о его жизненной истории узнали, то кому-то это может быть неприятно. Именно поэтому священники обычно молчат о своем пастырском служении. И у обывателя вырисовывается картина: батюшки только тем и заняты, что совершают богослужения и требы... А, еще надувают щеки в разных президиумах да поднимают рюмки с чиновниками и спонсорами. А тот компонент, который можно назвать пастырской работой, духовничеством, не виден и о нем люди не знают.
А, тем не менее, огромную часть деятельности священника занимает именно пастырство и душепопечение. Мы, священники, просто не рассказываем об этом посторонним.
…Как-то некий журнал решить сделать проект: рассказать об одном дне священника. Для этого нескольких священников попросили описать обычный день их жизни.
И вот очерки получились примерно такие:
06.00: Проснулся, почитал молитвенное правило.
07.30: Разбудил детей и отвел в школу.
09.00: В храме на службе. Исповедовал, потом совершал Божественную литургию.
12.00: Молебен, панихида, два отпевания, крестины, общение с людьми.
15.00: Обед. Потом отвез машину в автосервис сменить резину.
16.00: Причастил старушку на дому.
17.00: Заехал в супермаркет купить продуктов.
18.00: Делал с детьми уроки.
20.00: Помогал жене укладывать детей спать.
22.00: Молитвенное правило и сон.
Вот скажите, на что обычный читатель обратит внимание в этом очерке? Думаю, ему будет интересно, что священники, оказывается, тоже меняют покрышки на автомобилях, что они отовариваются в супермаркетах и делают с детьми уроки. А между этими пикантными деталями читатель отметит, что батюшка целый день либо в разъездах, либо в службе. И мало кто обратит внимание на то, что можно увидеть между строк, – священник в течение одного дня:
исповедовал,
общался с прихожанами,
беседовал с родственниками почивших и разделял их скорбь,
наставлял людей перед Крещением, и тоже это было какое-то общение, контакт сердца к сердцу,
общался со старушкой, которую причащал.
Вот этот-то, как мы его назвали, компонент служения священника на самом деле и является самым сложным. Потому что совершить службу, в общем, нетрудно: пой да читай знакомые тексты. А вот сделать шаг навстречу другому человеку, заглянуть в чужую душу, дать жизненный совет, то есть стать участником чужой судьбы… вот это по-настоящему и трудно. А иногда и страшно по ответственности.
Я вчера по дороге домой, возвращаясь из храма, подумал: а что, если описать день священника, хотя бы вот этот, прошедший? Но не перечислением: завтрак-обед-требы, а акцентировавшись на духовнической составляющей сегодняшнего дня? И как тут соблюсти мудрую золотую середину, чтобы что-то рассказать, но чужих тайн не выдать… А я не сомневаюсь, что некоторые из людей, с которыми я сегодня общался, будут читать эту запись…
Но все же решаюсь рискнуть. Я хочу, чтобы вы, дорогие, представили себе срез дня жизни священника, и это мне кажется полезным и важным. Я хочу вас позвать отплыть на глубину, глубину духовнического и пастырского опыта, на которой и проходит на самом деле жизнь священника.
Итак…
Как я проснулся, помолился, добирался в храм – опущу, это личная информация, если и представляющая для кого-то интерес, то праздный
Много времени это не заняло, поэтому удалось раскрыть прихваченную с собой книгу. Это был один очень интересный экзегетический комментарий на Апостольские послания – именно на тему этого послания я собирался говорить сегодня проповедь.
В 9.10 я в соборе (немного задержался в пробке). Очень люблю наш собор, и меня очень трогает перемена, происходящая с храмом в разное время суток. Утром это полутемная громадина, кажется, что просыпающаяся, протирающая глаза. Таинственно сверкают редкие свечи, не забивая свет разноцветных лампад, висящих перед иконами. Наполированные тряпочкой стекла киотов отбрасывают разноцветные блики. В храме пахнет… стружкой и какими-то лакокрасочными материалами. Днем запах ладана подавит эти запахи, но сейчас они доминируют (идет реставрация). Свежевымытый пол блестит как полированный. И мало людей, прямо невероятно мало – двое, трое…
Прежде всего, подхожу и здороваюсь с продавщицами в свечном ларьке. Они мне сообщат о требах, которые планируются сегодня, скажут о том, кто меня искал, или проинформируют о других наших местных новостях. Приветливая Н. мне протягивает записку: в 12.30 отпевание. Ага, это уже помогает спланировать свое время после Литургии.
В алтаре все приготовлено к богослужению. Пономари пьют чай с печеньем, диакон просто присутствует. Ему тоже хочется чая, но нельзя, ведь он служит, а значит, причащается. Кстати сказать, пьют наши братья утром только чай – никакого кофе. Почему? Несколько лет назад одна прихожанка пожаловалась отцу Настоятелю, что прихожу, мол, на службу, «а там запах, как в кафетерии». «Мне же, – говорит, – тоже хочется того, чем батюшки разминаются…»
Во избежание подобных соблазнов, а также ради пресечения суетной мысли, что батюшки перед службой «разминаются кофейком» (не будешь же всем объяснять, что это чтец с пономарем балуются) и было принято высочайшее решение кофе по утрам запретить.
Захожу в алтарь, кланяюсь, целую престол, потом «ручкаюсь» с братией. Диакон рокочет: «Я, о.К., вчера восьмерку выдирал, вон, губу порвали…» Осматриваю губу. Пьющие чай со знанием дела кивают. Думаю, что они последние минут десять именно это и обсуждали…
Надеваю подрясник, епитрахиль, прерываю беседу моих собратьев (они от темы губы отца диакона перешли к разговору об отце Глебе Грозовском) и зову диакона на входные молитвы. Молимся, облачаемся…
Затем проскомидия (помимо записок, считываю несколько свежих SMS с именами людей, за которых просили помолиться) и выхожу на исповедь. Даю благословение на чтение службы Часов, и псаломщик рутинно заводит…
Исповедающихся около 15 человек. Но я не расслабляюсь и не затягиваю беседы с людьми, потому что потом, к началу богослужения, подтянутся еще люди (так и получилось, причащалось в тот день 30 человек). В своем большинстве это наши старые добрые прихожане. Их жизнь, их беды, радости я знаю.
Женщина говорит: «Я вот как на пенсию пошла, сижу дома, смотрю все время телевизор и умираю со скуки!». Я говорю: «Это было на прошлой неделе и на позапрошлой, и еще, и еще… уже тянется не знаю сколько. Вы помните, что я вам сказал? Нельзя находиться в таком расслабленном состоянии, нужно что-то делать полезное. Вот, вы же живете рядом с собором. На соседней улице живет Л. У нее трое детей, муж ушел. Молодая женщина сама зарабатывает на жизнь, сама крутится с детьми. Помогли бы ей, пришли приготовили еду, отвели детей в кружки, в школу… Или другой вариант… Да столько возможностей что-то сделать, кому-то помочь…»
Исповедница кивает: «Да, вы, батюшка, все это уже говорили, да что я… да у меня и дома много дел… пока не могу, не решаюсь… буду думать…»
Говорю: «К концу ноября, если не решите, как будете бороться с бездельем, я буду вынужден отлучить вас от Причастия…»
Мы на секунду прерываемся, чтобы поклониться отцу диакону, обходящему храм и совершающему каждение. Отец диакон элегантно кланяется нам в ответ и уходит дальше, оставляя нас в облачке благовонного фимиама. (Сегодня он пробует подаренный одной прихожанкой ладан с потрясающим названием (удачный маркетинговый ход каких-то предприимчивых греков): «Запах Ангела». Я, увидев коробку, иронично: «Ах, так вот, оказывается, как пахнут Ангелы». Мне говорят: «А отец Г. понюхал, скривился и сказал: «В принципе, они же не уточнили, каких Ангелов имеют в виду, Ангелы, они разные бывают, есть и темные…»)
Одна из прихожанок протягивает отцу диакону записку. Он кланяется и берет. Теперь помянет эту записку на ектенье во время Литургии. Но много записок подтянутому, спортивному отцу диакону не дают. Бабушки их берегут для своего любимца, нашего протодиакона, о. С.
Тот, обходя с дозором (и кадилом) храм, властной дланью собирает записки. «Демпингует!» – по меткому слову одного нашего батюшки. Записка на ектенью в лавке стоит 50 рублей, а отцу С. дают записки с мятой и ветхой, как промокашка, десяточкой. Так бабушки экономят на записке 40 рублей, к вящему неудовольствию финансовых органов храма… Отец Сергий только улыбается в бороду: «Собор не обеднеет, а для старушки и десятка – большие деньги».
Надо сказать, что в воскресные и праздничные дни, отец Сергий, обойдя храм и собрав урожай записок, в которые завернута «денюшка», делится ими с другими диаконами.
Псаломщик заканчивает читать, заканчиваю исповедовать и я. Тем исповедникам, которым необходима серьезная беседа, назначил встречу на сегодня или на другой день. Ударяют резким светом и начинают разгораться все ярче и ярче прожекторы ( сторож включает их по часам ровно в 10). Невольно морщусь. Как бы я хотел, чтобы богослужение в будние дни совершалось при минимальном свете: свечи, лампады, какая-то деликатная подсветка. Но отец Настоятель считает иначе. «Когда в собор заходят люди, – говорит он, – все должны видеть, что в приделе идет служба, что храм действует. А если будет сумрак, то люди зайдут да уйдут». Своя логика в этом есть. И на самом деле залитый светом придел в огромном полутемном соборе, как иллюминированный пароход на воде, всеми огнями и пением своим сообщает: мы в пути, мы идем полным ходом и можем взять тебя на борт.
Захожу в алтарь, встаю у престола. Мы с отцом диаконом крестимся, кланяемся и молимся о ниспослании на нас благодати Святого Духа для совершения сей великой службы. В этот момент замирают и подтягиваются все. А потом начинается пир веры и благодати – Божественная литургия. Впрочем, об этом далее…
Продолжение следует: Всего один день... 2
- Перейти к следующей записи Всего один день... 2