Размышления по поводу четырех дней, проведенных в Новороссийске
Мы совсем недавно прочли большой фотоочерк о. Константина о его свидании с городом детства.
У каждого из нас возникли свои ассоциации, каждый задумался о себе, о своей стране, о своем месте в ней. Вспомнились истоки, откуда мы родом. Очень многим захотелось написать историю своего рода, наполнить свою жизнь воспоминаниями еще оставшихся в живых свидетелей прошлого своей семьи. И это все - о. Константин.
Вот и мой однокурсник из Вологды, Владимир Кудрявцев, не смог удержаться от комментария. Он и вообще склонен к филосовствованию, но тут...
Я получила такое письмо, которым бы хотела с вами поделиться:
Отец Константин опять задел за живое, за самое, может, оголённое чувство, освященное детством. Представляю, какие упоительные и ни с чем несравнимые минуты пережил он за четыре дня пребывания в городе своего детства.
Я написал ему письмо, но пока не поместил его в разделе «комментариев». Хочу, чтобы сначала прочитала его ты и решила, что с ним делать. Мне кажется, я не укладываюсь в жанр «комментария» - ни по смыслу, ни по объёму. Вообще-то, я писал письмо тебе и только в последний момент сделал к нему другое вступление, Но что-то меня удерживает, не знаю – что. Это я поразмышлял о детстве, а ещё хочу написать о русском пейзаже и русском пространстве, не говоря уж о русской душе. Все темы почерпнул из фотоэтюда «Город детства: Новороссийск
Отец Константин, здравствуйте!
Я на Вашем сайте недавно. Читаю Ваши богословские записки, откликаюсь сердцем на откровения, часто неожиданные. Так было, когда я будто обжёгся, прочитав о судьбе храма Артемиды и о том, как «проходит мирская слава» и что забвенью подвластны даже чудеса света. В них-то, этих откровениях, я как раз и слышу жизнь Вашей души и чувствую работу духа.
Примером такого живого, искреннего «откровения» явился для меня и Ваш фотоэтюд «Город детства: Новороссийск», с кратким вступлением и совсем уж краткими комментариями к фотографиям.
Вот и сейчас вместе с Вами гляжу на «перелески, горящие золотом осени, на берёзовые рощи, на пашни», внимаю совету автора и разворачиваю фотографии во весь экран, чтобы получить от них «настоящее впечатление», гляжу, вспоминая и своё деревенское детство. И не просто вспоминаю, а размышляю над тем, почему с возрастом мы в хорошем смысле слова «впадаем» в детство. Ведь это не случайно. Что-то главное в жизни осталось именно в детстве. Может, это была возможность иной жизни - настоящей, возможность, данная Свыше?
Не умея сам выразить свои ощущения детства, я сравнивал их с ощущениями русских писателей (Аксаков, Толстой, Бунин, Горький, Шмелёв). Они сумели их талантливо облечь в слово, и я хотел с их помощью понять, так что же всё-таки в жизни я пережил и почему воспоминания о детстве так щемяще пронзительны, так сокровенны и так над нами властны.
Да я тоже, отрывая мир, «был подавлен не столько страхом, сколько новостью предметов и величием картины, красоту которой я чувствовал, хотя объяснить, конечно, не умел» (С.Аксаков).
Гляжу на зарево морского заката в Новороссийске, на горизонт, скрытый в сырых сумерках, и вспоминаю слова Павла Флоренского, который, застыв в детские годы на берегу моря, «чувствовал себя лицом к лицу пред родимой, одинокой, таинственной и бесконечной Вечностью – из которой все течет, и в которую все возвращается».
Я думаю, мы и обращаемся-то к детству потому, что в нём осталось ощущение нашей полной слиянности с природой, когда ещё «детское восприятие преодолевало раздробленность мира изнутри», когда мы чувствовали её живую душу, а в нас наивно и бессознательно проявлялись «начала человеческой гениальности» (М.Пришвин), заложенные Богом от рождения.
Счастлив тот, кто и в детстве не проходил «мимо себя и мимо мира», кто, обладая способностью детского постижения его тайн, с любопытством и вниманием относился «к жизни мира и к жизни своей души».
С какой неподдельной радостью в «Лете Господнем» вспоминал вещи, предметы и людей, наполнявших родительский дом, Иван Шмелёв: «А тогда, - о, как давно-давно! – в той комнатке с лежанкой, думал ли я, что все они ко мне вернутся, через много-много лет, из далей… совсем живые, до голосов, до вздохов, до слезинок, - и я приникну к ним и погрущу!..»
В наивном восприятии жизни, когда мы входили в мир и не без страха познавали его, в искреннем и доверительном к ней отношении мы ещё бессознательно несли в себе чистый, жизнью не повреждённый, замысел Божий. Это потом, пройдя через горькие испытания, утраты и разочарования, мы становились людьми, «потерявшими себя», а в детстве все мы были, пусть и маленькими людьми, но воистину «настоящими» (Иисус сказал: пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное).
А разве можно забыть, как в сердце нашем зарождалось и пробивалось первое чувство любви, такое странное, но уже мучительное и преображающее нас, сладостное и «особенно томящее» своей невысказанностью. Как же он дорог нам и как живителен - тот «первый проблеск самого непонятного из всех человеческих чувств…» (И.Бунин).
И вот эти чувства я тоже однажды испытал: «Глубина неба, даль полей говорили мне о чем-то ином, как бы существующем помимо их, высказывали мечту и тоску о чем-то мне недостающем, трогали непонятной любовью и нежностью неизвестно к кому и чему… О, как я уже чувствовал это божественное великолепие мира и Бога, над ним царящего и его создавшего с такой полнотой и силой вещественности!»
И вот это ощущение тоже будто списано с моего деревенского детства: «А затем, постепенно смелея, мы узнали скотный двор, конюшню, каретный сарай, гумно, Провал, Выселки. Мир всё расширялся перед нами, но все еще не люди и не человеческая жизнь, а растительная и животная больше всего влекли к себе наше внимание, и все еще самыми любимыми нашими местами были те, где людей не было…» (И. Бунин).
Вспоминаю о детстве и невольно вслед за Львом Николаевичем Толстым задаюсь вечными вопросами: «Вернутся ли когда-нибудь та свежесть, беззаботность, потребность любви и сила веры, которыми обладаешь в детстве? Какое время может быть лучше того, когда две лучшие добродетели – невинная веселость и беспредельная потребность любви – были единственными побуждениями в жизни?»
А главное, у каждого в детстве была такая минута, когда ты вдруг осознавал, что ты русский и живешь в России, а не просто в деревне Попово Сусанинского района Костромской области.
Когда дед Михаил рассказал мне о подвиге и судьбе земляка Ивана Сусанина, то я, как в своё время и Бунин, «вдруг почувствовал Россию, почувствовал её прошлое и настоящее, её дикие, страшные и всё же чем-то пленяющие особенности и свое кровное родство с ней…»
Наверно, все мы в детстве «ощущали вязкую реальность прошлого и росли с тем чувством, что на самом деле прикасались к бывшему много веков тому назад и душою входили в него» (П.Флоренский).
Воспоминания о детстве у каждого свои и каждый из нас может радостно и благоговейно погружаться в их светлое пространство и очищаться через них от житейской гари, грязи и скверны.
А сколько чувств рождает в сердце русский пейзаж!
Это Ваше откровение, о. Константин:
«Уже поздняя осень. Природа увядает. Колоритные избы, деревушки, бескрайние поля…
Ландшафт, который сформировал русскую душу: певучую, меланхоличную, философствующую, тонкую, чувствующую Инобытие. Вновь и вновь открываешь какие-то новые штрихи прекрасного, в общем-то, в обычном ландшафте…»
Не он ли, русский пейзаж, питает нашу душу и не она ли, русская душа, зеркально в нём отражается?..
На этом вопросе и закончу своё письмо к Вам. Именно письмо, а не комментарий. Спасибо за то, что Вы, сами того не подозревая, вызвали и меня на душевные «откровения» и заставили поработать мою, на этот раз «философствующую» часть души.
С уважением Владимир Кудрявцев
Мы совсем недавно прочли большой фотоочерк о. Константина о его свидании с городом детства.
У каждого из нас возникли свои ассоциации, каждый задумался о себе, о своей стране, о своем месте в ней. Вспомнились истоки, откуда мы родом. Очень многим захотелось написать историю своего рода, наполнить свою жизнь воспоминаниями еще оставшихся в живых свидетелей прошлого своей семьи. И это все - о. Константин.
Вот и мой однокурсник из Вологды, Владимир Кудрявцев, не смог удержаться от комментария. Он и вообще склонен к филосовствованию, но тут...
Я получила такое письмо, которым бы хотела с вами поделиться:
Отец Константин опять задел за живое, за самое, может, оголённое чувство, освященное детством. Представляю, какие упоительные и ни с чем несравнимые минуты пережил он за четыре дня пребывания в городе своего детства.
Я написал ему письмо, но пока не поместил его в разделе «комментариев». Хочу, чтобы сначала прочитала его ты и решила, что с ним делать. Мне кажется, я не укладываюсь в жанр «комментария» - ни по смыслу, ни по объёму. Вообще-то, я писал письмо тебе и только в последний момент сделал к нему другое вступление, Но что-то меня удерживает, не знаю – что. Это я поразмышлял о детстве, а ещё хочу написать о русском пейзаже и русском пространстве, не говоря уж о русской душе. Все темы почерпнул из фотоэтюда «Город детства: Новороссийск
Отец Константин, здравствуйте!
Я на Вашем сайте недавно. Читаю Ваши богословские записки, откликаюсь сердцем на откровения, часто неожиданные. Так было, когда я будто обжёгся, прочитав о судьбе храма Артемиды и о том, как «проходит мирская слава» и что забвенью подвластны даже чудеса света. В них-то, этих откровениях, я как раз и слышу жизнь Вашей души и чувствую работу духа.
Примером такого живого, искреннего «откровения» явился для меня и Ваш фотоэтюд «Город детства: Новороссийск», с кратким вступлением и совсем уж краткими комментариями к фотографиям.
Вот и сейчас вместе с Вами гляжу на «перелески, горящие золотом осени, на берёзовые рощи, на пашни», внимаю совету автора и разворачиваю фотографии во весь экран, чтобы получить от них «настоящее впечатление», гляжу, вспоминая и своё деревенское детство. И не просто вспоминаю, а размышляю над тем, почему с возрастом мы в хорошем смысле слова «впадаем» в детство. Ведь это не случайно. Что-то главное в жизни осталось именно в детстве. Может, это была возможность иной жизни - настоящей, возможность, данная Свыше?
Не умея сам выразить свои ощущения детства, я сравнивал их с ощущениями русских писателей (Аксаков, Толстой, Бунин, Горький, Шмелёв). Они сумели их талантливо облечь в слово, и я хотел с их помощью понять, так что же всё-таки в жизни я пережил и почему воспоминания о детстве так щемяще пронзительны, так сокровенны и так над нами властны.
Да я тоже, отрывая мир, «был подавлен не столько страхом, сколько новостью предметов и величием картины, красоту которой я чувствовал, хотя объяснить, конечно, не умел» (С.Аксаков).
Гляжу на зарево морского заката в Новороссийске, на горизонт, скрытый в сырых сумерках, и вспоминаю слова Павла Флоренского, который, застыв в детские годы на берегу моря, «чувствовал себя лицом к лицу пред родимой, одинокой, таинственной и бесконечной Вечностью – из которой все течет, и в которую все возвращается».
Я думаю, мы и обращаемся-то к детству потому, что в нём осталось ощущение нашей полной слиянности с природой, когда ещё «детское восприятие преодолевало раздробленность мира изнутри», когда мы чувствовали её живую душу, а в нас наивно и бессознательно проявлялись «начала человеческой гениальности» (М.Пришвин), заложенные Богом от рождения.
Счастлив тот, кто и в детстве не проходил «мимо себя и мимо мира», кто, обладая способностью детского постижения его тайн, с любопытством и вниманием относился «к жизни мира и к жизни своей души».
С какой неподдельной радостью в «Лете Господнем» вспоминал вещи, предметы и людей, наполнявших родительский дом, Иван Шмелёв: «А тогда, - о, как давно-давно! – в той комнатке с лежанкой, думал ли я, что все они ко мне вернутся, через много-много лет, из далей… совсем живые, до голосов, до вздохов, до слезинок, - и я приникну к ним и погрущу!..»
В наивном восприятии жизни, когда мы входили в мир и не без страха познавали его, в искреннем и доверительном к ней отношении мы ещё бессознательно несли в себе чистый, жизнью не повреждённый, замысел Божий. Это потом, пройдя через горькие испытания, утраты и разочарования, мы становились людьми, «потерявшими себя», а в детстве все мы были, пусть и маленькими людьми, но воистину «настоящими» (Иисус сказал: пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное).
А разве можно забыть, как в сердце нашем зарождалось и пробивалось первое чувство любви, такое странное, но уже мучительное и преображающее нас, сладостное и «особенно томящее» своей невысказанностью. Как же он дорог нам и как живителен - тот «первый проблеск самого непонятного из всех человеческих чувств…» (И.Бунин).
И вот эти чувства я тоже однажды испытал: «Глубина неба, даль полей говорили мне о чем-то ином, как бы существующем помимо их, высказывали мечту и тоску о чем-то мне недостающем, трогали непонятной любовью и нежностью неизвестно к кому и чему… О, как я уже чувствовал это божественное великолепие мира и Бога, над ним царящего и его создавшего с такой полнотой и силой вещественности!»
И вот это ощущение тоже будто списано с моего деревенского детства: «А затем, постепенно смелея, мы узнали скотный двор, конюшню, каретный сарай, гумно, Провал, Выселки. Мир всё расширялся перед нами, но все еще не люди и не человеческая жизнь, а растительная и животная больше всего влекли к себе наше внимание, и все еще самыми любимыми нашими местами были те, где людей не было…» (И. Бунин).
Вспоминаю о детстве и невольно вслед за Львом Николаевичем Толстым задаюсь вечными вопросами: «Вернутся ли когда-нибудь та свежесть, беззаботность, потребность любви и сила веры, которыми обладаешь в детстве? Какое время может быть лучше того, когда две лучшие добродетели – невинная веселость и беспредельная потребность любви – были единственными побуждениями в жизни?»
А главное, у каждого в детстве была такая минута, когда ты вдруг осознавал, что ты русский и живешь в России, а не просто в деревне Попово Сусанинского района Костромской области.
Когда дед Михаил рассказал мне о подвиге и судьбе земляка Ивана Сусанина, то я, как в своё время и Бунин, «вдруг почувствовал Россию, почувствовал её прошлое и настоящее, её дикие, страшные и всё же чем-то пленяющие особенности и свое кровное родство с ней…»
Наверно, все мы в детстве «ощущали вязкую реальность прошлого и росли с тем чувством, что на самом деле прикасались к бывшему много веков тому назад и душою входили в него» (П.Флоренский).
Воспоминания о детстве у каждого свои и каждый из нас может радостно и благоговейно погружаться в их светлое пространство и очищаться через них от житейской гари, грязи и скверны.
А сколько чувств рождает в сердце русский пейзаж!
Это Ваше откровение, о. Константин:
«Уже поздняя осень. Природа увядает. Колоритные избы, деревушки, бескрайние поля…
Ландшафт, который сформировал русскую душу: певучую, меланхоличную, философствующую, тонкую, чувствующую Инобытие. Вновь и вновь открываешь какие-то новые штрихи прекрасного, в общем-то, в обычном ландшафте…»
Не он ли, русский пейзаж, питает нашу душу и не она ли, русская душа, зеркально в нём отражается?..
На этом вопросе и закончу своё письмо к Вам. Именно письмо, а не комментарий. Спасибо за то, что Вы, сами того не подозревая, вызвали и меня на душевные «откровения» и заставили поработать мою, на этот раз «философствующую» часть души.
С уважением Владимир Кудрявцев