ОН НАДЕЕТСЯ И ЖДЕТ …
Памяти моего отца, Константина Павловича Филатова, посвящается…
Папа ушел на вздохе.
Как всегда, кинулся на помощь, когда его попросили об одолжении. Для этого нужно было лишний раз съездить в Новгород. И он поехал, не раздумывая. Ему это было совершенно не нужно. Нужно было помочь другим.
На обратном пути подвыпивший водитель подрезал папин веселый вишневый «Жигуленок», и случилось страшное.
Мне позвонили примерно через час после катастрофы, и мы с мужем кинулись в Новгород.
Время текло неостановимо. Неостановимо текли слезы. Еле попали в дом – там дико лаяли оставленные ненадолго собаки. Пока приехали мы, наступил уже вечер. Встрепанные морды, ожидающие глаза. Радостная и непонимающая суета. Уехал один – приехали другие. Цыплята в инкубаторе. Все еще горячий чайник. Ложка в стакане. Янтарный чай до половины. Теплая кастрюлька на плите. Жизнь не должна была так внезапно остановиться. Жизнь остановилась.
Страстная неделя. Великий Вторник. Время тосковать и плакать.
Мы поехали в Новгород. По скорбным делам. На обратном пути остановились на месте катастрофы. Часть машины уже отвезли, часть еще оставалась. Папина ухоженная блестящая машинка страдальчески приткнулась к обочине. Темно-желтый шатающийся фонарный шар. Косые тени, рваный отблеск искусственного света. Горько стонет на холодном апрельском ветру полуоторванная дверца. Всхлипывающий скрип – она клонится в одну сторону, стон – в другую. Плачет. Папина морская офицерская фуражка, которую мы вдруг нашли. Он с ней никогда не расставался, носил и зимой, и летом. Дань военному прошлому.
Страстная Пятница. Вынос Плащаницы. Похороны.
Непонимание, несогласие, недоумение. Неостановимо текущие слезы.
Пасха стала такой личностной, возможно, впервые.
И розовая тишина субботнего утра. Лучик надежды. Господь знает, значит, так для папиной души лучше. А я перетерплю. У Господа все живы, и это нужно помнить, принять, поверить… Я – верю.
Пасха. Воскресение. Встреча Господа. Уверенность во встрече со всеми ушедшими любимыми. «Верую, Господи! Помоги моему неверию!»
Господь помог. На сердце мир и тишина.
Прошел почти год. Мы на даче с собаками. Я уже говорила, у нас их ряд. Муж надел папину домашнюю тужурку, она очень теплая и удобная. Сел на его место за столом у окна. Пьет чай, повернувшись лицом на улицу. На кухню входит наша овчарка, садится возле стола и поворачивает голову к папиному стулу. И вдруг затрепетали уши, зажглись глаза, узнавание на морде, как будто он хочет сказать: «Ты вернулся, ты здесь, я так ждал тебя.
Я знал, знал, что ты вернешься…»
Муж поворачивается к собаке: «Что ты, Барсик?» Глаза меняют свое выражение. Разочарование, боль, тоска, но и надежда. Пес глубоко вздыхает и ложится рядом. Лобастая умная голова на мощных лапах, подрагивающие сторожкие уши. Он закрывает глаза. Дремлет.
Каждое утро на даче пес подходит к папиной кровати. Поздороваться, как делал всегда, всю свою собачью жизнь. Кровать пуста. Он кладет голову на одеяло и затихает.
Он верит, что хозяин вернется. Он надеется и ждет.
Памяти моего отца, Константина Павловича Филатова, посвящается…
Папа ушел на вздохе.
Как всегда, кинулся на помощь, когда его попросили об одолжении. Для этого нужно было лишний раз съездить в Новгород. И он поехал, не раздумывая. Ему это было совершенно не нужно. Нужно было помочь другим.
На обратном пути подвыпивший водитель подрезал папин веселый вишневый «Жигуленок», и случилось страшное.
Мне позвонили примерно через час после катастрофы, и мы с мужем кинулись в Новгород.
Время текло неостановимо. Неостановимо текли слезы. Еле попали в дом – там дико лаяли оставленные ненадолго собаки. Пока приехали мы, наступил уже вечер. Встрепанные морды, ожидающие глаза. Радостная и непонимающая суета. Уехал один – приехали другие. Цыплята в инкубаторе. Все еще горячий чайник. Ложка в стакане. Янтарный чай до половины. Теплая кастрюлька на плите. Жизнь не должна была так внезапно остановиться. Жизнь остановилась.
Страстная неделя. Великий Вторник. Время тосковать и плакать.
Мы поехали в Новгород. По скорбным делам. На обратном пути остановились на месте катастрофы. Часть машины уже отвезли, часть еще оставалась. Папина ухоженная блестящая машинка страдальчески приткнулась к обочине. Темно-желтый шатающийся фонарный шар. Косые тени, рваный отблеск искусственного света. Горько стонет на холодном апрельском ветру полуоторванная дверца. Всхлипывающий скрип – она клонится в одну сторону, стон – в другую. Плачет. Папина морская офицерская фуражка, которую мы вдруг нашли. Он с ней никогда не расставался, носил и зимой, и летом. Дань военному прошлому.
Страстная Пятница. Вынос Плащаницы. Похороны.
Непонимание, несогласие, недоумение. Неостановимо текущие слезы.
Пасха стала такой личностной, возможно, впервые.
И розовая тишина субботнего утра. Лучик надежды. Господь знает, значит, так для папиной души лучше. А я перетерплю. У Господа все живы, и это нужно помнить, принять, поверить… Я – верю.
Пасха. Воскресение. Встреча Господа. Уверенность во встрече со всеми ушедшими любимыми. «Верую, Господи! Помоги моему неверию!»
Господь помог. На сердце мир и тишина.
Прошел почти год. Мы на даче с собаками. Я уже говорила, у нас их ряд. Муж надел папину домашнюю тужурку, она очень теплая и удобная. Сел на его место за столом у окна. Пьет чай, повернувшись лицом на улицу. На кухню входит наша овчарка, садится возле стола и поворачивает голову к папиному стулу. И вдруг затрепетали уши, зажглись глаза, узнавание на морде, как будто он хочет сказать: «Ты вернулся, ты здесь, я так ждал тебя.
Я знал, знал, что ты вернешься…»
Муж поворачивается к собаке: «Что ты, Барсик?» Глаза меняют свое выражение. Разочарование, боль, тоска, но и надежда. Пес глубоко вздыхает и ложится рядом. Лобастая умная голова на мощных лапах, подрагивающие сторожкие уши. Он закрывает глаза. Дремлет.
Каждое утро на даче пес подходит к папиной кровати. Поздороваться, как делал всегда, всю свою собачью жизнь. Кровать пуста. Он кладет голову на одеяло и затихает.
Он верит, что хозяин вернется. Он надеется и ждет.