Хорошая подборка,благодарю. Но мне это не передало ваше личное чувство души и духовного исследования.
Чувство души и духовное исследование? То есть вы говорите не о словарном знании, а о личном познании Духа Божия? Вот это я и имел ввиду, когда уточнял «Знаю в каком смысле?».Хорошая подборка,благодарю. Но мне это не передало ваше личное чувство души и духовного исследования.
Алексей, вы ведь все верно мыслите, только вот терпения у вас нет
Каждая из добродетелей есть особый путь к спасению и несомненно приводит к одной какой-либо из вечных и блаженных обителей. Ибо как различны роды жизни, так и обителей у Бога много (Ин. 14:2) и они разделяются и назначаются каждому по его достоинству. Поэтому один пусть исполняет эту добродетель, другой – другую, иной – многие, а кто-нибудь, если возможно, и все; только пусть каждый шествует безостановочно, пусть стремится вперед и неуклонно следует по стопам того доброго путеводителя, который наставляет его на прямую стезю и тесным путем, сквозь узкие врата (Мф. 7:14) выводит на широту небесного блаженства (113, 701).
Много ли обителей у Бога? ...Без сомнения, согласишься, что много, а не одна. Все ли они должны наполниться? Или одни наполнятся, а другие нет, но останутся пустыми и приготовленными напрасно? Конечно все, потому что у Бога ничего не бывает напрасно. Но можешь ли сказать, что подразумеваешь под такою обителью: упокоение и славу, уготованную блаженным, или что другое? Именно это. Но, согласившись с этим, рассмотри еще следующее. Есть ли что-нибудь такое, как я полагаю, что доставляло бы нам эти обители, или нет ничего такого? Непременно, есть нечто. Что же это? Есть разные роды жизни и избрания, и ведут они к той или другой обители по мере веры, почему и называются у нас путями. Итак, всеми ли путями или некоторыми из них должно идти? Если возможно, пусть один идет всеми. А если нет, то сколькими может путями; если же и того нельзя, то хоть некоторыми. Но если и это невозможно, то будет принято во внимание, как мне, по крайней мере, кажется, когда кто-нибудь пойдет преимущественно и одним путем. Правильно понимаешь это. Поэтому что же, по твоему мнению, означают слова, что путь один и он тесен? Путь один относительно к добродетели, потому что и она одна, хотя и делится на многие виды. Тесен же он потому, что труден и потому для многих непроходим, а именно для великого числа противников, для всех, которые идут путем порока.
Так терпение чего я должен иметь? Надежду на что? И к чему я должен стремиться? И каков смысл конкретных лишений, если Григорий Богослов сказал, что у Бога ничего не бывает напрасно? Должен ли я отчаиваться в своих лишениях, потому что они вечны, или я должен уповать на то, что всё мне будет возвращено и преумножено, хоть мне и было объявлено, что не будет?
Бог не подает желаемого,не потому что не хочет дать, а потому что мы не готовы это взять и благостно распределится тем, что Он даст. Мы считаем, что мы готовы и можем, и в этом наша ошибка самомнения. Подобная ошибка была и у Силуана.
Стремится мы должны к отречению свой самости, своего самомнения, усмирению своих желаний.И прав Григорий Богослов, что у Бога ничего не бывает напрасно...Ни наша боль,ни наше терпение,ни смерть младенцев...
Мысль об отчаянии в своих лишениях,лишь указывает на эгоцентризм,желание быть в центре мира. А упование должно быть на милость Божью, что Бог благ.
Если мы, позабыв явления больной современности, взглянем на тысячелетнюю историю народов, то увидим у всех и во все времена, что нет такого сокровища, которым человек не готов был бы жертвовать в пользу Отечества. Десятки томов можно наполнить примерами всепоглощающего чувства патриотизма.
Все люди, великие и малые, все формы государств одинаково дают нам эти примеры. Величайший из царей наших под ядрами и пулями Полтавы оставил потомству свою исповедь: "А о Петре ведайте, что не дорога ему жизнь; жила бы Россия в чести и славе". Скромный крестьянин Сусанин, только случайно ставший известным истории, отдает также без колебания жизнь за Родину. Величайший революционер Дантон не хочет спасти жизнь бегством из Отечества, восклицая: "Разве я унесу Отечество с собой на подошвах?" Но что толковать о жизни, когда люди отдают за Отечество и всё то, из-за чего дорожат жизнью, — достояние, славу, любовь... Мицкевич не мог выразить власти любви сильнее, как сравнением: «Но есть на свете одно сладчайшее слово, кроме лишь слова "Отчизна", "любовь" это слово».
Кроме лишь слова "Отчизна"... Перед Отчизной стирается для него и любовь, и для Отечества его Альф покидает навеки Альдону...
Но если бы понадобилось указать беспредельность жертвы, которую человек способен принести Отечеству, я бы не мог найти ничего сильнее и поразительнее апостола Павла, не усомнившегося произнести почти страшные слова: "Истину говорю во Христе, не лгу, свидетельствует мне совесть моя в Духе Святом, что великая для меня печаль и непрестанное мучение сердцу моему: я желал бы сам быть отлучен от Христа за братьев моих, родных мне по плоти, то есть Израильтян..." (Рим. 9, 1–4). Это слово, это признание вырвалось у того, кто желал бы разлучиться с телом, лишь бы жить со Христом...
Но в этом крике всепоглощающей любви к родному Израилю апостол Павел не отлучался от Христа, потому что великое чувство, в нём говорившее, освятил Сам Спаситель мира. Он Сам плакал, глядя на Иерусалим и говоря: "О, если бы ты хоть в сей день узнал, что служит миру твоему", "Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков, сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья, и вы не захотели..." Эта скорбь не покидала Богочеловека даже в минуту Его искупительного подвига, и, сгибаясь под тяжестью креста, Он говорил: "Дщери иерусалимские, не обо Мне плачьте, а о себе и о своих детях", потому что пред взором Его предносился в это время образ бедствий обреченного на гибель Отечества по плоти.
Как тяжко утратить родину... И как невыносима мысль о том, что эта утрата, может быть, состоялась навсегда... Для меня навсегда, ибо я, может быть, умру в изгнании...
От этой мысли всё становится беспросветным: как если бы навсегда зашло солнце, навсегда угас дневной свет, навсегда исчезли краски дня... и никогда больше не увижу я цветов и голубого неба... Как если бы я ослеп; или — некий голос грозно сказал бы мне: «Больше не будет радостей в твоей жизни; в томлении увянешь ты, всем чужой и никому не нужный...»
Кто из нас, изгнанников, не осязал в себе этой мысли, не слышал этого голоса? Кто не содрогался от них?
Но не бойтесь этого голоса и этого страха! Дайте им состояться, откройте им душу. Не страшитесь той пустоты и темноты, которые прозияют в вашей душе. Смело и спокойно смотрите в эту темноту и пустоту. И скоро в них забрезжит новый свет, свет новой, подлинной любви к родине, к той родине, которую никто и никогда не сможет у вас отнять. И тогда вы впервые многое поймете и многое вам откроется. И ваше изгнанничество перестанет быть пассивным состоянием; оно станет действием и подвигом: и свет не погаснет уже никогда.
[...]
Нам задано обрести родину через утрату её; увидеть её подлинный, прекрасный лик в разлуке; окрепнуть и закалиться в изгнании; и подготовить свою волю и своё разумение к новому строительству нашей России.
Верьте: кому дано призвание, тому дан и обет.
Окиньте же умственным взором пути нашей общей белой борьбы и каждый — свою личную судьбу; и постигнете — и наше призвание, и тот обет, который таинственно скрыт за призывом... Обет возврата и возрождения.
Кто, однако, воспринимает эту радость не как невинную и святую — ибо она идёт из неразделенной любви, ибо желаема природой, ибо она освящена Господом!.. кто от всего этого счастья не чувствует лёгкой грусти — ибо в любви столь многое сгорает, потому что в ней просыпается предчувствие наступающих любовных страданий, ибо достигнута вершина жизни, и вечно преходящее хочет поднять свой голос!.. кто при этом не думает о бремени ответственности и не чувствует мировой боли — тот пока не знает, что такое истинная любовь…
Как же Лука то? Вы же только недавно говорили совсем другое.
Преподобный Силуан 16лет боролся
"После опыта адских страданий, после указания Божия "держи ум твой во аде", для Старца Силуана было особенно характерным молиться за умерших, томящихся во аде", — пишет отец Софроний, вспоминая разговор Старца с неким отшельником:
«Помним его беседу с одним монахом-пустынником, который говорил:
— Бог накажет всех безбожников. Будут они гореть в вечном огне.
Очевидно, ему доставляло удовлетворение, что они будут наказаны вечным огнем. На это Старец Силуан с видимым душевным волнением сказал:
— Ну, скажи мне, пожалуйста, если посадят тебя в рай, и ты будешь оттуда видеть, как кто-то горит в адском огне, будешь ли ты покоен?
— А что поделаешь, сами виноваты, — говорит тот.
Тогда Старец со скорбным лицом ответил:
— Любовь не может этого понести... Нужно молиться за всех».
В чужой стране, далеко от родных пределов, исстрадавшиеся и утомлённые, но не забывшие и не разлюбившие, собираемся мы здесь, отторгнутые сыны, живые обломки нашей чудесной и несчастной России. Собираемся для того, чтобы сказать друг другу, что мы — по-прежнему её верные сыны; что по-прежнему мы ею живём и дышим; и что алтари её будут святы в наших сердцах до последнего нашего земного вздоха…
Этот день Русской Культуры есть как бы день нашей свободно и добровольно из глубины обновляемой присяги, не формальной, а таинственно-духовной, — присяги на духовную верность нашей Родине. Что бы ни случилось с нами, какие бы ещё испытания и страдания ни ожидали нас впереди, — ей принадлежат и будут принадлежать наши помыслы, наши мечты, наши усилия и труды, ей и её грядущему, невиданному ещё расцвету.
Это верно так, как священны её святыни, как велики её пророки и зиждители, как крылат её дух и могуч её язык. Это верно так как есть Бог и благодатны пути Его…
Легка и радостна нам эта духовная присяга; ибо в ней выговаривается то, что для нас единственно возможно. Ведь эту присягу выговаривают не уста наши, и не рассудок, и не душевное настроение; нет, — её безмолвно произносит некое последнее недро нашего человеческого естества, над которым не властен человеческий произвол, но в глубине которого уже решён навеки вопрос, имеем ли мы Родину и где она.
Воистину не от человеческого произволения зависит иметь Родину или не иметь её, оторваться от неё или переменить её. Одни хотели бы уйти и не могут; другие хотели бы приобрести её и не знают, что для этого сделать… Здесь могут не помочь ни усилия сознания, ни решения воли; здесь может обмануть и мечта, и всякая бескрылая теория; и быт здесь не свяжет, ибо к быту можно привыкнуть; и даже начало расы и крови не сможет сказать здесь последнего, решающего слова.
Здесь — тайна, живая тайна неразрывной связи; и большинство людей стоит перед этой тайной как бы в беспомощности и бессилии: одни, счастливые, нашедшие свою Родину, сами не зная как, богатые и сильные, с осмысленной и освящённой жизнью; другие, несчастные, не нашедшие своей Родины и сами не знающие ни того, как это случилось, что они её не нашли, ни того, что им надо сделать, чтобы её обрести, — бедные, слабые и безродные, с неосмысленной и неосвящённой жизнью…
А если все мои истинные прошения, прошения моего сердца (не ложь и ханжество, а именно самые правдивые) и так были мне отказаны заранее? Тогда как? Например, хотел человек брака в своей жизни. Мучился и страдал. Хотел именно самого Таинства Брака, созданного Богом и благословенного Им. А Господь его лишил этого и оставил на всю жизнь без жены. И любил этот человек свою Родину земную и жить без неё не мог. А Господь его и Родины лишил, изгнав из неё на всю жизнь.
Вопрос: когда эти прошения сердца (во благих) могут быть исполнены? Или скажете, что они не «во благих»? Или, может, есть что-то большее, чем это? Чего лучше этого желать человеку? Богатства? Славы (знаменитости)? Похвалы от людей и ангелов? Здоровья? Способности разговаривать с животными? Прозорливости?
Лишение того, что вы хотели, вскрыло нарыв в вашем сердце.
Например, сможете ли вы читать молитву, скажем, утреннее правило, не испытывая посторонних помыслов?
Этот нарыв — зло или благо?
Иногда да, но чаще нет. Долгое упражнение в молитве помогает перейти в состояние такой сосредоточенности, когда остальные помыслы отступают.
А в молитве просили ли дарования мудрости и понимания, зачем Он так с вами сделал?
11. Все соделал Он прекрасным в свое время, и вложил мир в сердце их, хотя человек не может постигнуть дел, которые Бог делает, от начала до конца.
(Екклесиаст 3:11)
И более того – не только душа, но и тело должно войти в Вечность, причем тело со всей своей телесностью. Об этом, кстати, был один из самых удивительных споров в истории Церкви. Ориген – христианский философ III в. – считал, что у людей, когда они воскреснут, не будет половых органов и не будет пищеварительной системы, потому что в Царствии Божием уже не надо вкушать грубую пищу (и потому там не понадобятся зубы, печень, почки, селезенка), а половые органы тоже там не нужны, потому что в Царствии Божием не женятся и замуж не выходят. Казалось бы, что Ориген очень логичен. И тем не менее вдруг против этой как будто логичной концепции восстают св. Отцы: свтт. Мефодий Патарский и Епифаний Кипрский, блж. Иероним Стридонский…
Блж. Иероним в полемике с Оригеном справедливо указывает на то, что даже в рамках нашей земной жизни путь аскезы не есть путь кастрации. И если даже здесь, на земле, человек, решившийся жить в чистоте, может контролировать проявления половой энергии, то тем более нет оснований полагать, что в Царстве Божием она неизбежно вовлечет нас во грех. Блж. Иероним говорит: «Где плоть, и кости, и кровь, и члены, там необходимо должно быть и различие пола. Где различие пола, там Иоанн – Иоанн, Мария – Мария. Не бойся брака тех, кои и до смерти в поле своем жили без полового отправления. Когда говорится, что в тот день ни женятся, ни выходят замуж (Мф. 22:30), то говорится о тех, которые могут жениться, но не женятся. Ибо никто не говорит об Ангелах, что они ни женятся, ни выходят замуж. Я никогда не слышал, что на Небе совершаются браки духовных сил, но, где есть пол, там мужчина и женщина. Уподобление Ангелам не есть превращение людей в Ангелов, а есть совершенство бессмертия и славы» (Блж. Иероним. Против Иоанна Иерусалимского. 26). Поэтому слова: В воскресении ни женятся, ни выходят замуж (Мф. 22, 30) – не есть выражение эсхатологической физиологии.
Зачем же тогда воскрешение плотских органов тела? Это недоумение вытекает из слишком суженного, слишком инструментального понимания значения половой энергии для жизни человека. Но точно ли мы полностью представляем себе наше собственное тело, с полной ли достоверностью? Осознаем ли мы все тончайшие взаимосвязи между различными системами нашего организма? Вообще человеческое тело слишком сложно и слишком связано с жизнью души. Современная психология, мне представляется, скорее поддержит православную позицию, чем оригенистскую. Сегодняшняя антропология и психология уже прекрасно знают, что половые токи пронизывают всего человека: его творчество, его мышление. И вот в защиту этой непостижимой целостности человека и выступили церковные критики Оригена.
Ребенку при сборке разобранных им часов всегда кажется, что какая-то деталька лишняя. Вот такая же детская растерянность сквозит и у Оригена, когда он при моделировании грядущего «восстановления» человека утверждает, что в человеке есть нечто лишнее, нечто такое, что не пригодится при его, человека, «восстановлении». Что ж, Ориген – это детство христианской мысли. В более зрелую пору христианская мысль стала утверждать: человек не должен гнушаться тем, что создал Творец. Впрочем, еще Оригенов современник Минуций Феликс столь же точно, сколь и иронично заметил: «Если бы Бог хотел евнухов, Он мог бы создать их Сам» (Минуций Феликс. Октавий. 24, 12).
Христианский ответ понятен: наше воскресение произойдет по образу Воскресения Христова («О Ком Ангелы благовествовали женам, что Он воскрес, как бы так сказал: “Приидите, видите место и вразумите Оригена, что здесь ничего не осталось лежащим, но все воскресло”» [Свт. Епифаний Кипрский. Панарий. 64, 67]). «Вопрос: «В воскресение все ли члены будут воскрешены?» Ответ: “Богу все не трудно. Как Бог, взяв прах и землю, устроил как бы в иное какое-то естество, неподобное земле (волосы, кожу, кости, жилы), и как игла, брошенная в огонь, переменяет цвет и превращается в огонь, между тем как естество железа не уничтожается, но остается тем же, так и в воскресении все члены будут воскрешены, и, по написанному, и волос… не пропадет (Лк. 21, 18), и всё соделается световидным, всё погрузится и преложится в свет и в огонь, но не разрешится и не сделается огнем, так, чтобы не стало уже прежнего естества, как утверждают некоторые. Ибо Петр остается Петром, и Павел – Павлом, и Филипп – Филиппом; каждый, исполнившись Духа, пребывает в собственном своем естестве и существе”» (Прп. Макарий Египетский. Беседа 15. 10).
Итак, вся наша телесность должна воскреснуть.