«Время войти в себя...»
Бог велел делиться
Мне прислали вчера ссылку на работу игумена Филиппа (Симонова) под таким необычным названием: Училище покаяния: Схолии на полях Великого канона. Взявшись ее смотреть поначалу без особого энтузиазма: труд-то – богословский, очень скоро я поняла, что просто обязана, не откладывая в долгий ящик, – пока Великий канон на дворе, – поделиться... Впрочем, фрагменты из вводной главы, которыми я, по понятным причинам, ограничусь, касаются не только Канона как такового, и они не потеряют своей актуальности и по миновании и первой, и пятой седмиц Великого поста...
Пятница первой седмицы Великого поста. Память мученицы Ираиды, мамины именины. За больничным окном кружит крупными хлопьями снег — может быть, последний этой затянувшейся зимой. Пасха ведь поздняя, видно, и весна будет долгая.
Вчера закончили первым чтением читать Великий канон, «канон преславный». Пройден первый рубеж постового покаяния.
Андрее честный, отче треблаженнейший, пастырю Критский, моли Бога о нас!
На память приходят слова владыки Антония (Храповицкого): «Вся религия для многих приобрела характер только покаяния». Они вспоминаются часто, очень часто — может быть, потому, что мы стали угрюмы и тусклы, потому, что окружающий нас мир — давно уже не дом, в котором мы ощущаем себя свободными жителями, потому, что — если покопаться в глубине души — мало кто из нас не боится смертельно услышать вопрос: Каин, Каин, где брат твой Авель? И груз этот давит на нас всечасно, отчего и в церковь мы идем прежде всего — а может, и только! — затем, чтобы поскорее сбросить его (дай, Боже, каждому успеть!), а, сбросив, вновь, едва переступив церковный порог, погружаемся в «житейское море, воздвизаемое напастей бурею» и потопляющее все наши добрые устремления.
Это состояние души богословы называют эсхатологическим пессимизмом, который — подменяя истинный страх Божий первобытным страхом, животным чувством опасности — как бы начинает закрывать в сознании то «веселие вечное», которое есть для верных Своих Христос — «наша Пасха», «велия и священнейшая».
За этим страхом мы забываем, что Бог — не без милости, ведь еще преподобный Ефрем Сирин учил: «Не приписывай Богу бесчеловечия».
Сколько Пасох выпадает на долю человека в мире сем? Сколько раз за нашу жизнь душа или просто чтимый обычай выводят нас из темноты Сионской горницы, где мы проводим жизнь страха ради иудейска, и зовут нас отбросить всё, что тянет нас долу, зовут бежать вослед мироносиц туда, где на застревающий в горле вопрос: взяша Господа моего, и не вем, где положиша Его… — вновь и вновь звучит победный ответ: «Что ищете Живаго с мертвыми? Что плачете Нетленнаго во тли? Шедше проповедите учеником Его!», — туда, где на эти слова сердце шепчет: Раввуни!, а глаза сквозь пелену веков нащупывают (мы ведь не Фома «неверный», откуда нам взять апостольскую смелость прикоснуться перстами к язвам гвоздинным, мы и глаза-то поднять едва смеем!) образ Того, Кто говорит нам: что ты плачешь? кого ищешь?.. иди к братьям Моим и скажи им: восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему?
Но — дние лет наших в нихже седмьдесят лет, аще же в силах осмьдесят лет, и множае их труд и болезнь.
Труд, болезнь, кесарево кесарю...
В прямо-таки дарвиновских трудах и старого, советского, и нового, капиталистического нашего бытия (борьба за существование — как ни назови!) Святая Пасха, «Пасха красная» все же никогда не переставала быть «нашей Пасхой». Даже тогда, когда ее вовсе запрещали, и возник несуразный, безумный какой-то обычай «смерти праздновать умерщвление» прямо на «отеческих гробах», куда с раннего утра устремлялось практически в полном составе «всё прогрессивное человечество» за очень редким исключением, которое составляли немногочисленные истовые партийные функционеры.
И в этом нескончаемом людском потоке даже те, кого пионерская и комсомольская юность жестко отделяла от Церкви, непременно, повинуясь неписаным законам движения толпы, заходили в церквушку, приютившуюся у каждых кладбищенских ворот, чтобы «поставить свечку» (этот акт и теперь еще — почти главное «таинство веры»!). А там, неспешно плывя сквозь клубы ладана, заканчивалась вторая (а где — и третья) Литургия, и трогательный дребезжащий фальцет левого клироса (правый-то уже ночью свое отпел) уверенно, даже как-то и мощно (по-старушечьи мощно, как умеют только русские старые женщины, перетащившие на себе всю эту невыносимую жизнь) формулировал и вкладывал в подсознание «захожан» то, что апостол считал главным основанием нашей веры: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав!»
Там, в этих неприметных кладбищенских церковочках, совершалась невидимая глазу передача Таинства веры. В Пасхальное утро кесарю был закрыт вход в эти стены, где отовсюду — от алтаря, с клиросов, от икон, от самой паперти, даже и от ящика свечного, этой всегдашней притчи во языцех! — изливалось на всех входящих единственно значимое в «сей нареченный и святый день». Воскресшее Божие Слово.
(Может быть, именно поэтому обычай сей, с церковной точки зрения столь несуразный и неуставной, пережил и ту власть, при которой родился, — для кого-то он сродни исторической памяти, «так мама делала...», а для многих так и остался субъективно единственным способом приобщения к церковной жизни.)
Теперь — не то, теперь еще задолго до начала полунощницы церкви полны, полны настолько, что не могут вместить в себя всех желающих увидеть чудо Воскресения Христова и выплескивают опоздавших занять место далеко за свои стены. Полны так, что не вдруг и крестный ход пройдет — надо раздвигать, теснить, прокладывать дорогу...
. . .Что для нас Пост — для нас, перешедших из века двадцатого в двадцать первый? Что для нас Пост теперь — теперь, когда, говорят, физики придумали теорию о том, что время убыстряется, так что наше внутреннее чувство постоянного цейтнота вроде бы находит себе природное объяснение?
Наши деды торопили время. «Время — вперед!» — говорили они. А мы подчас тщетно пытаемся угнаться за ним, мы спрессованы им — так что очень часто даже на диетические обычаи поста трудно найти силы, и мы во всем действуем вполне автоматически, по принципу «ешь что дают»...
Одни только мысли текут медленно и вяло.
Слишком много тысяч лет прошло с тех пор, когда закрылись за прародителями райские двери, — слишком много, так что мы и забыли об этом событии, хотя Церковь в преддверии Поста ежегодно нам о нем напоминает. Ведь совсем недавно слушали мы раздирающие сердце слова:
Седе Адам прямо рая,
и свою наготу рыдая плакаше:
увы мне, прелестию лукавою увещанну бывшу и окрадену
и славы удалену!
Увы мне, простотою нагу, ныне же недоуменну!
Но о раю, ктому твоея сладости не наслаждуся:
ктому не узрю Господа и Бога моего и Создателя:
в землю бо пойду, от неяже и взят бых.
Милостиве Щедрый, вопию Ти:
помилуй мя падшаго.
Но уже на следующий день после того, как мы вполне искренно воздыхали над трагической поэзией Адамова изгнания, — как часто на вопрос: «Ты пойдешь на канон?» — мы слышим виноватый ответ: «Некогда...»
Некогда?
Некогда остановиться среди бега жизни, чтобы сделать главное — подумать о себе? о своей жизни — прожитой и той, которая еще, по Божией милости, грядет? соотнести себя с тем, что нам всем предстоит, — с вечностью? с тем, где мы хотим, можем и должны в ней оказаться? с жизнью бесконечной или с бесконечной мукой?
А зачем же мы слушали субботними вечерами, начиная со всенощной в Неделю о мытаре и фарисее, трогательное песнопение, слушали и просили:
Покаяния отверзи ми двери Жизнодавче,
Утренюет бо дух мой
Ко храму святому Твоему,
Храм нося телесный весь осквернен.
Но яко щедр, очисти
Благоутробною Твоею милостию.
На спасения стези настави мя, Богородице,
Студными бо окалях душу грехми,
И в лености все житие мое иждих.
Но Твоими молитвами
Избави мя от всякия нечистоты...
Или — не слушали?
Или — слушали, но не просили?
Некогда? Или — не хочется? Или — нездоровится? Или — долго стоять и слушать размеренное чтение, так часто непонятное?
Непонятное? А может быть, в наш англоязычный век, в век настойчивого сооружения «глобуса США» гораздо легче — а главное, по-житейски полезнее — выучить чужой язык, чем родной? Да, родной, ведь для нас именно он — не другой какой! — от исторического начала нашего христианского пути есть язык общения с Богом.
Некогда...
А потому — непонятно главное: что всё это — лишь отговорки, привычное самооправдание...
К вечеру среди розовато-серых облаков затеялось, было, солнце — то ли на весну, то ли опять на мороз.
Как хорошо бывает в церквах наших в дни, когда читается Великий канон! Как тихо на душе! Как тепло! Как покойно! Войдешь — и куда-то далеко в подкупольный сумрак уходят все заботы и печали, забываются обиды, прощаются долги — и согревается сердце...
Вся суета житейская — где-то там, далеко позади, за церковными дверями...
Уже никто никуда не торопится, не тратит время на пустые пересуды, не толкает в спину соседа, чтобы передать запоздалую записку в алтарь.
Сегодня — не за этим пришли.
Сегодня — время сугубого покаяния.
Сегодня — «бденный труд».
Тихо!.. Как тихо!.. Лишь едва слышно потрескивают свечи — теплятся пред иконами чьи-то молитвы...
Какой покой вокруг!
Мысли остановились, прервав свой нетерпеливый бег. Остановились на том месте, с которого нужно начинать тот труд, ради которого Церковь и определила быть постам: труд освобождения души от пут греховных, труд воссоздания себя — от Адама падшего ко Христу Воскресшему...
Не торопись, душа моя. Сегодня — некуда спешить. Сегодня ты — пред Создателем твоим, и разговор будет прямой и честный, без поблажек, без двойных и тройных смыслов. И если забудешь ты о чем-нибудь — учитель Критский напомнит тебе. Если же захочешь скрыть что-то — он же тебя и обличит...
Не торопись, душа. Сегодня наконец настало время, когда невозможно уже отнекиваться, ссылаясь на недостаток времени. Время, специально отведенное Церковью на то, чтобы ты исполнила важнейшее условие чистой молитвы.
Время войти в себя...
. . .Колокол начал отсчет призывных двенадцати ударов.
В темноте церкви возникают маленькие островки света — то там, то здесь зажигаются свечи в руках предстоящих.
Как сказано у Василия Великого? «Будем беречься от того поста в тайне, об избавлении от которого молит пророк, говоря: не убиет гладом Господь души праведных (Притч. 10:3); и: не видех праведника оставлена, ниже семене его просяща хлебы (Пс. 36:25). Ибо сказал сие не о чувственных хлебах ...но говорит о духовной нище, которой усовершается внутренний наш человек. Да не придет и на нас пост, которым грозили иудеям: се бо дние грядут, глаголет Господь, и послю на землю сию глад, не глад хлеба, ни жажду воды, но глад слышания слова Господня (Ам.8:11). Сей глад послал на них Праведный Судия, когда увидел, что ум их томится голодом от невкушения учений истины, а их внешний человек через меру тучнеет и дебелеет»...
Как мудро Церковь избавляет нас от этого голода! Избавляла и тогда, когда ей запрещено было говорить вне церковной ограды, когда власти стремились отделить народ от Бога. Избавляет и теперь, когда всё разрешено, но сами мы, за потоками житейских сует, отделяем себя от Божия слова, словно забыв, что сказано: блажени слышащии слово Божие и творящии е. Но в Церкви и в сей день, и «во все последующие дни будет угощать нас Дух Святой утренними и вечерними веселиями», всех нас призывая на «духовный пир», на котором все мы призваны «причаститься трезвенной чаши, которую Премудрость растворила и равно предложила нам, чтобы каждый почерпал, сколько может вместить»...
Тихо отлетело от Престола и пронеслось по церкви начальное благословение.
Мерно начал чтец: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе», — и стал неторопливо нанизывать на наш слух слова начальных молитвословий. Шорох в церкви сказал о том, что совершенные им уставные метания подхватили и люди.
Хлопнула входная дверь, звук мимолетного движения подсказал: кто-то опоздал...
Размеренное чтение приблизилось к началу 69-го псалма:
«Боже, в помощь мою вонми: Господи, помощи ми потщися. Да постыдятся и посрамятся ищущи душу мою, да возвратятся вспять и постыдятся хотящии ми злая: да возвратятся абие стыдящеся, глаголющии ми: благоже, благоже. Да возрадуются и возвеселятся о Тебе вси ищущии Тебе, Боже: и да глаголют выну, да возвеличится Господь, любящии спасение Твое. Аз же нищ есмь и убог, Боже, помози ми: Помощник мой, и Избавитель мой еси Ты, Господи, не закосни».
Уже открылись алтарные двери, и тихий шелест одежд служащих покрывает последние псаломские слова. Сдержанно покашливают басы на клиросе, в пространство на́оса вплывает едва уловимый звук регентского камертона и мягко опускается на склоненные головы...
Медленно вплывают в память слова великого светильника Церкви: «Господь, приведший нас в сей круг времени, да поможет нам как подвижникам, в сих предварительных подвигах показавшим твердость и силу терпения, достигнуть и дня, готовящего венцы, чтобы ныне вспоминать спасительное страдание, а в будущем веке, за совершенное в жизни, получить мздовоздаяние на праведном суде Самого Христа»...
Полностью работу эту, со всеми ссылками, которые здесь, для облегчения восприятия, убраны, можно найти по указанному в начале адресу.
Мне прислали вчера ссылку на работу игумена Филиппа (Симонова) под таким необычным названием: Училище покаяния: Схолии на полях Великого канона. Взявшись ее смотреть поначалу без особого энтузиазма: труд-то – богословский, очень скоро я поняла, что просто обязана, не откладывая в долгий ящик, – пока Великий канон на дворе, – поделиться... Впрочем, фрагменты из вводной главы, которыми я, по понятным причинам, ограничусь, касаются не только Канона как такового, и они не потеряют своей актуальности и по миновании и первой, и пятой седмиц Великого поста...
Пятница первой седмицы Великого поста. Память мученицы Ираиды, мамины именины. За больничным окном кружит крупными хлопьями снег — может быть, последний этой затянувшейся зимой. Пасха ведь поздняя, видно, и весна будет долгая.
Вчера закончили первым чтением читать Великий канон, «канон преславный». Пройден первый рубеж постового покаяния.
Андрее честный, отче треблаженнейший, пастырю Критский, моли Бога о нас!
На память приходят слова владыки Антония (Храповицкого): «Вся религия для многих приобрела характер только покаяния». Они вспоминаются часто, очень часто — может быть, потому, что мы стали угрюмы и тусклы, потому, что окружающий нас мир — давно уже не дом, в котором мы ощущаем себя свободными жителями, потому, что — если покопаться в глубине души — мало кто из нас не боится смертельно услышать вопрос: Каин, Каин, где брат твой Авель? И груз этот давит на нас всечасно, отчего и в церковь мы идем прежде всего — а может, и только! — затем, чтобы поскорее сбросить его (дай, Боже, каждому успеть!), а, сбросив, вновь, едва переступив церковный порог, погружаемся в «житейское море, воздвизаемое напастей бурею» и потопляющее все наши добрые устремления.
Это состояние души богословы называют эсхатологическим пессимизмом, который — подменяя истинный страх Божий первобытным страхом, животным чувством опасности — как бы начинает закрывать в сознании то «веселие вечное», которое есть для верных Своих Христос — «наша Пасха», «велия и священнейшая».
За этим страхом мы забываем, что Бог — не без милости, ведь еще преподобный Ефрем Сирин учил: «Не приписывай Богу бесчеловечия».
Сколько Пасох выпадает на долю человека в мире сем? Сколько раз за нашу жизнь душа или просто чтимый обычай выводят нас из темноты Сионской горницы, где мы проводим жизнь страха ради иудейска, и зовут нас отбросить всё, что тянет нас долу, зовут бежать вослед мироносиц туда, где на застревающий в горле вопрос: взяша Господа моего, и не вем, где положиша Его… — вновь и вновь звучит победный ответ: «Что ищете Живаго с мертвыми? Что плачете Нетленнаго во тли? Шедше проповедите учеником Его!», — туда, где на эти слова сердце шепчет: Раввуни!, а глаза сквозь пелену веков нащупывают (мы ведь не Фома «неверный», откуда нам взять апостольскую смелость прикоснуться перстами к язвам гвоздинным, мы и глаза-то поднять едва смеем!) образ Того, Кто говорит нам: что ты плачешь? кого ищешь?.. иди к братьям Моим и скажи им: восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему?
Но — дние лет наших в нихже седмьдесят лет, аще же в силах осмьдесят лет, и множае их труд и болезнь.
Труд, болезнь, кесарево кесарю...
В прямо-таки дарвиновских трудах и старого, советского, и нового, капиталистического нашего бытия (борьба за существование — как ни назови!) Святая Пасха, «Пасха красная» все же никогда не переставала быть «нашей Пасхой». Даже тогда, когда ее вовсе запрещали, и возник несуразный, безумный какой-то обычай «смерти праздновать умерщвление» прямо на «отеческих гробах», куда с раннего утра устремлялось практически в полном составе «всё прогрессивное человечество» за очень редким исключением, которое составляли немногочисленные истовые партийные функционеры.
И в этом нескончаемом людском потоке даже те, кого пионерская и комсомольская юность жестко отделяла от Церкви, непременно, повинуясь неписаным законам движения толпы, заходили в церквушку, приютившуюся у каждых кладбищенских ворот, чтобы «поставить свечку» (этот акт и теперь еще — почти главное «таинство веры»!). А там, неспешно плывя сквозь клубы ладана, заканчивалась вторая (а где — и третья) Литургия, и трогательный дребезжащий фальцет левого клироса (правый-то уже ночью свое отпел) уверенно, даже как-то и мощно (по-старушечьи мощно, как умеют только русские старые женщины, перетащившие на себе всю эту невыносимую жизнь) формулировал и вкладывал в подсознание «захожан» то, что апостол считал главным основанием нашей веры: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав!»
Там, в этих неприметных кладбищенских церковочках, совершалась невидимая глазу передача Таинства веры. В Пасхальное утро кесарю был закрыт вход в эти стены, где отовсюду — от алтаря, с клиросов, от икон, от самой паперти, даже и от ящика свечного, этой всегдашней притчи во языцех! — изливалось на всех входящих единственно значимое в «сей нареченный и святый день». Воскресшее Божие Слово.
(Может быть, именно поэтому обычай сей, с церковной точки зрения столь несуразный и неуставной, пережил и ту власть, при которой родился, — для кого-то он сродни исторической памяти, «так мама делала...», а для многих так и остался субъективно единственным способом приобщения к церковной жизни.)
Теперь — не то, теперь еще задолго до начала полунощницы церкви полны, полны настолько, что не могут вместить в себя всех желающих увидеть чудо Воскресения Христова и выплескивают опоздавших занять место далеко за свои стены. Полны так, что не вдруг и крестный ход пройдет — надо раздвигать, теснить, прокладывать дорогу...
Наши деды торопили время. «Время — вперед!» — говорили они. А мы подчас тщетно пытаемся угнаться за ним, мы спрессованы им — так что очень часто даже на диетические обычаи поста трудно найти силы, и мы во всем действуем вполне автоматически, по принципу «ешь что дают»...
Одни только мысли текут медленно и вяло.
Слишком много тысяч лет прошло с тех пор, когда закрылись за прародителями райские двери, — слишком много, так что мы и забыли об этом событии, хотя Церковь в преддверии Поста ежегодно нам о нем напоминает. Ведь совсем недавно слушали мы раздирающие сердце слова:
Седе Адам прямо рая,
и свою наготу рыдая плакаше:
увы мне, прелестию лукавою увещанну бывшу и окрадену
и славы удалену!
Увы мне, простотою нагу, ныне же недоуменну!
Но о раю, ктому твоея сладости не наслаждуся:
ктому не узрю Господа и Бога моего и Создателя:
в землю бо пойду, от неяже и взят бых.
Милостиве Щедрый, вопию Ти:
помилуй мя падшаго.
Но уже на следующий день после того, как мы вполне искренно воздыхали над трагической поэзией Адамова изгнания, — как часто на вопрос: «Ты пойдешь на канон?» — мы слышим виноватый ответ: «Некогда...»
Некогда?
Некогда остановиться среди бега жизни, чтобы сделать главное — подумать о себе? о своей жизни — прожитой и той, которая еще, по Божией милости, грядет? соотнести себя с тем, что нам всем предстоит, — с вечностью? с тем, где мы хотим, можем и должны в ней оказаться? с жизнью бесконечной или с бесконечной мукой?
А зачем же мы слушали субботними вечерами, начиная со всенощной в Неделю о мытаре и фарисее, трогательное песнопение, слушали и просили:
Покаяния отверзи ми двери Жизнодавче,
Утренюет бо дух мой
Ко храму святому Твоему,
Храм нося телесный весь осквернен.
Но яко щедр, очисти
Благоутробною Твоею милостию.
На спасения стези настави мя, Богородице,
Студными бо окалях душу грехми,
И в лености все житие мое иждих.
Но Твоими молитвами
Избави мя от всякия нечистоты...
Или — не слушали?
Или — слушали, но не просили?
Некогда? Или — не хочется? Или — нездоровится? Или — долго стоять и слушать размеренное чтение, так часто непонятное?
Непонятное? А может быть, в наш англоязычный век, в век настойчивого сооружения «глобуса США» гораздо легче — а главное, по-житейски полезнее — выучить чужой язык, чем родной? Да, родной, ведь для нас именно он — не другой какой! — от исторического начала нашего христианского пути есть язык общения с Богом.
Некогда...
А потому — непонятно главное: что всё это — лишь отговорки, привычное самооправдание...
К вечеру среди розовато-серых облаков затеялось, было, солнце — то ли на весну, то ли опять на мороз.
Как хорошо бывает в церквах наших в дни, когда читается Великий канон! Как тихо на душе! Как тепло! Как покойно! Войдешь — и куда-то далеко в подкупольный сумрак уходят все заботы и печали, забываются обиды, прощаются долги — и согревается сердце...
Вся суета житейская — где-то там, далеко позади, за церковными дверями...
Уже никто никуда не торопится, не тратит время на пустые пересуды, не толкает в спину соседа, чтобы передать запоздалую записку в алтарь.
Сегодня — не за этим пришли.
Сегодня — время сугубого покаяния.
Сегодня — «бденный труд».
Тихо!.. Как тихо!.. Лишь едва слышно потрескивают свечи — теплятся пред иконами чьи-то молитвы...
Какой покой вокруг!
Мысли остановились, прервав свой нетерпеливый бег. Остановились на том месте, с которого нужно начинать тот труд, ради которого Церковь и определила быть постам: труд освобождения души от пут греховных, труд воссоздания себя — от Адама падшего ко Христу Воскресшему...
Не торопись, душа моя. Сегодня — некуда спешить. Сегодня ты — пред Создателем твоим, и разговор будет прямой и честный, без поблажек, без двойных и тройных смыслов. И если забудешь ты о чем-нибудь — учитель Критский напомнит тебе. Если же захочешь скрыть что-то — он же тебя и обличит...
Не торопись, душа. Сегодня наконец настало время, когда невозможно уже отнекиваться, ссылаясь на недостаток времени. Время, специально отведенное Церковью на то, чтобы ты исполнила важнейшее условие чистой молитвы.
Время войти в себя...
. . .Колокол начал отсчет призывных двенадцати ударов.
В темноте церкви возникают маленькие островки света — то там, то здесь зажигаются свечи в руках предстоящих.
Как сказано у Василия Великого? «Будем беречься от того поста в тайне, об избавлении от которого молит пророк, говоря: не убиет гладом Господь души праведных (Притч. 10:3); и: не видех праведника оставлена, ниже семене его просяща хлебы (Пс. 36:25). Ибо сказал сие не о чувственных хлебах ...но говорит о духовной нище, которой усовершается внутренний наш человек. Да не придет и на нас пост, которым грозили иудеям: се бо дние грядут, глаголет Господь, и послю на землю сию глад, не глад хлеба, ни жажду воды, но глад слышания слова Господня (Ам.8:11). Сей глад послал на них Праведный Судия, когда увидел, что ум их томится голодом от невкушения учений истины, а их внешний человек через меру тучнеет и дебелеет»...
Как мудро Церковь избавляет нас от этого голода! Избавляла и тогда, когда ей запрещено было говорить вне церковной ограды, когда власти стремились отделить народ от Бога. Избавляет и теперь, когда всё разрешено, но сами мы, за потоками житейских сует, отделяем себя от Божия слова, словно забыв, что сказано: блажени слышащии слово Божие и творящии е. Но в Церкви и в сей день, и «во все последующие дни будет угощать нас Дух Святой утренними и вечерними веселиями», всех нас призывая на «духовный пир», на котором все мы призваны «причаститься трезвенной чаши, которую Премудрость растворила и равно предложила нам, чтобы каждый почерпал, сколько может вместить»...
Тихо отлетело от Престола и пронеслось по церкви начальное благословение.
Мерно начал чтец: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе», — и стал неторопливо нанизывать на наш слух слова начальных молитвословий. Шорох в церкви сказал о том, что совершенные им уставные метания подхватили и люди.
Хлопнула входная дверь, звук мимолетного движения подсказал: кто-то опоздал...
Размеренное чтение приблизилось к началу 69-го псалма:
«Боже, в помощь мою вонми: Господи, помощи ми потщися. Да постыдятся и посрамятся ищущи душу мою, да возвратятся вспять и постыдятся хотящии ми злая: да возвратятся абие стыдящеся, глаголющии ми: благоже, благоже. Да возрадуются и возвеселятся о Тебе вси ищущии Тебе, Боже: и да глаголют выну, да возвеличится Господь, любящии спасение Твое. Аз же нищ есмь и убог, Боже, помози ми: Помощник мой, и Избавитель мой еси Ты, Господи, не закосни».
Уже открылись алтарные двери, и тихий шелест одежд служащих покрывает последние псаломские слова. Сдержанно покашливают басы на клиросе, в пространство на́оса вплывает едва уловимый звук регентского камертона и мягко опускается на склоненные головы...
Медленно вплывают в память слова великого светильника Церкви: «Господь, приведший нас в сей круг времени, да поможет нам как подвижникам, в сих предварительных подвигах показавшим твердость и силу терпения, достигнуть и дня, готовящего венцы, чтобы ныне вспоминать спасительное страдание, а в будущем веке, за совершенное в жизни, получить мздовоздаяние на праведном суде Самого Христа»...
Полностью работу эту, со всеми ссылками, которые здесь, для облегчения восприятия, убраны, можно найти по указанному в начале адресу.