Бог велел делиться
«С ним мы молились, с ним мы плакали, с ним мы каялись...»
Воспоминания духовных чад
Едва ли есть необходимость как-то предварять или комментировать те свидетельства любви и веры, которые даны в последнем разделе книги «Духовные беседы» прот. Бориса Николаевского. Однако хочу сказать вот о чем. Мне и очень хотелось привести эти уникальные человеческие документы, и в то же время я опасалась того, что кто-то начнет примерять своих батюшек к отцу Борису и смущаться тем, что они... не таковы. И вот тут-то самое место напомнить о том, что всё, о чем идет речь в книге, происходило на совершенно ином отрезке истории нашей Церкви. Всё это происходило в «Церкви Плененной» (именно так, кстати, назвал свою книгу о том времени архимандрит Августин (Никитин)), в Церкви, находившейся в Вавилонском тоталитарном плену. Когда Священное Писание, молитвословы, духовные книги, святоотеческое наследие были практически недоступны и веру открывали и постигали в основном через живое слово в храмах, и батюшки подчас становились для людей всем — и пророками, и апостолами, и папами, и мамами, и даже «дедками» (как называл себя отец Борис).
Каждое время востребует своих пастырей, свои задачи, свое слово... Но несколько лет назад в наш собор пришли две пожилые женщины (чада отца Бориса) и просили передать нашему отцу Константину ту самую книгу, о которой здесь речь... И тем как бы перекинули мостик между тем временем и нашим, между теми батюшками — и нашими.
Под конец же не могу не выразить благоговейного удивления перед трудом составителей книги, С.Н. Корытина и Н.Б. Егоровой, и не поблагодарить издателей («Русская симфония»), дважды, в 2003-м (изд. 1-е) и 2007 годах (изд. 2-е, испр. и доп.), обративших нашу память к фигуре рядового, по обычным меркам, приходского батюшки, чей голос отзвучал без малого полвека назад. Но, только прочитав эти свидетельства, можно в полной мере оценить, чем так пронял он сердца людские, что до сих пор у него на могилке не гаснет лампада...

Отец Борис после ссылки. 1946—1947 год.
Фото из книги. Я переснимала его на закатном солнышке, отчего обычное черно-белое фото (и, главное, священнический крест на нем!) неожиданно приобрело такой теплый цвет-свет...
Воспоминания Галины Леонидовны Тойкка
Моя бабушка Валентина Александровна (В.А.) и мама Ирина Петровна (И.П.) познакомились с отцом Борисом примерно в 1922 году, в Парголово. Они жили там и ходили в храм свт. Иоасафа. Они хорошо знали семью отца Бориса. При церкви был организован хор, в котором пели дети батюшки и И.П. Руководил хором Константин Михайлович (фамилию не помню, после войны он был регентом в Духовной Академии).
Когда отца Бориса сослали в ссылку, время было такое, что все боялись, и провожала его одна И.П. Из ссылки отец Борис писал нам. Письма маленькие, иногда просто почтовая открытка. Он интересовался нашей жизнью, писал, чтобы не забывали Господа и, по возможности, чаще ходили в храм, ведь там, где он был, он был лишен такой возможности. В марте 1945 года И.П. попала под трамвай (перелом таза, руки, ноги, разрыв мочевого пузыря). Консилиум врачей обещал, что если будет жить, то год, не вставая с постели. Отец Борис прислал В.А. письмо, в котором очень скорбел о случившемся, писал, что молится о ее здоровье. Я верю, что Господь и Матерь Божия услышали молитвы наши: мама не только встала, но впоследствии работала и прожила до 85 лет.
До возвращения отца Бориса мы навещали его семью. Жили они на Фонтанке, в маленькой квартире на первом этаже (бывшая дворницкая) — матушка Анна Михайловна, Ольга Борисовна и Александра Борисовна с сыном Алексеем. После возвращения из ссылки отец Борис часто приходил к нам (мы жили на Лиговке). Тогда я впервые познакомилась с ним. Вместе молились, читали акафисты, батюшка служил молебны и панихиды в дни памяти усопших. Однажды, в день смерти сына В.А. Виктора (он умер на Урале в 1943 году), отец Борис отслужил панихиду. Когда он возвращался домой, около Московского вокзала к нему подошел юноша в ватнике, в шапке-ушанке и сказал ему: «Спасибо вам». В это время кто-то толкнул отца Бориса, он оглянулся, а когда повернулся, юноши нигде не было. Когда отец Борис посмотрел последние фотографии Виктора (он его знал до ссылки еще маленьким), то сказал, что это был он.
Аналогичный случай был в 1951 году. Я закончила школу, и отец Борис служил у нас благодарственный молебен. Во время службы я заметила, как батюшка оглянулся и немного отошел вправо. После окончания молебна отец Борис сказал, что бабушка молилась с нами.
До службы в храме Святой Троицы отец Борис ходил в Преображенский собор, всегда стоял у стеночки справа от бокового входа. Когда отец Борис начал служить, мы тоже стали прихожанами этого храма. Он был приписным священником (так он сам захотел). По чину он имел право на митру, но он сказал: «Зачем платить лишний налог?».
Вечером по воскресеньям служили акафист Божией Матери пред иконой «Отрадо и Утешение», и после акафиста отец Борис проводил беседы (И.П. говорила, что такие беседы были и в Парголово). С каждым воскресным днем народу приходило все больше. Люди в любую погоду приезжали с разных концов города и пригородов. В то время в храм приходили люди, которым много лет вдалбливали отсутствие Бога, многие не знали и не понимали церковных служб и обрядов. И вот на этих беседах у многих отогревалось сердце, люди не стыдясь плакали и тянулись услышать слово Божие, которое так просто и доходчиво излагалось в этих беседах. А общие исповеди! Стояло сплошное рыдание!
Помню хорошо пасхальные службы. Храм маленький, а народу много, люди стояли около окон. Несмотря на любую погоду, открывали окна, чтобы люди могли услышать Богослужение. Батюшка очень многим помогал советом, добрым словом, часто навещал больных, причащал или соборовал.
Как-то отец Борис сказал В.А., что хотел бы приготовить к смерти облачение. В то время хорошего материала не было, да если и был, то стоил дорого. Сшили облачение из холста, обшили желтым галуном, а прихожанка монахиня Домника расписала это облачение, в этом облачении его и хоронили. Но обновил он его раньше. В январе 1951 года скончалась В.А. Батюшка в это время был болен, поэтому отпевал ее дома.
Много людей приходило к батюшке за советом и, как бы он ни уставал, всем старался помочь добрым словом, советом, а если была возможность, то и деньгами. От сердца шло доброе слово, и в сердца людей оно и проникало. А сколько людей крестилось и венчалось (это в те, 45-е — 50-е, годы!), когда некоторые и к храму боялись подойти.
Когда батюшка скончался, трудно описать, сколько народа собралось на похороны. Хоронили не просто священника — пастыря, который зажег в душах людей любовь к Господу и надежду на спасение. Горю и слезам не было конца. К сожалению, до сих пор нет у меня духовного наставника. Остались только его беседы и письма, которые и теперь в трудные минуты помогают обрести душевный покой. Семя, которое он посеял в наших душах, не погибло. Ведь прошло более 50 лет, многие ушли в мир иной, те, кто жив, — разошлись по другим храмам (церковь на Большой Спасской разрушена), и все-таки кто-то встретился случайно, нашли телефоны, и общение духовных детей отца Бориса продолжается. Когда я после травмы болела и почти 2 года провела в больнице, меня навещали духовные дети батюшки, хотя многим из них уже за семьдесят, и сами они болеют, но друг друга стараются поддержать молитвой друг за друга и посильной помощью, да и могилку батюшки не забывают. Придешь к нему, помолишься, поговоришь — и на душе легче.
К схимонаху Серафиму Вырицкому мы с отцом Борисом, В.А. и чтецом нашего храма А.П. ездили осенью 1948 года. Когда мы пришли в дом, где он жил, народу в коридоре было много. Нас встретила монахиня и проводила к отцу Серафиму. Я увидела лежащего на кровати старца в черном облачении: худенький, глаза глубоко посажены, голос тихий, ласковый. Он подозвал меня, благословил, погладил по голове и сказал: «Ну, иди, отличница». Когда мы шли обратно, я спросила у отца Бориса, почему он назвал меня отличницей, ведь у меня тройки и четверки были. Отец Борис сказал, что старцу виднее, да, может, он и не школу имел в виду. Возвращаясь обратно, делились впечатлениями о встрече. А.П. страдал запоями. Он сказал, что отец Серафим благословил его и дал ему карамельку, сказав при этом: «Пить больше не будешь» (жена А.П. говорила, что он бросил пить после поездки в Вырицу).
И другой случай. Приехала к отцу Серафиму женщина с грудным ребенком, нуждающаяся в деньгах. Она сидела в коридоре, ждала своей очереди. Отец Серафим позвал монахиню и сказал, что в коридоре сидит женщина с ребенком. «Отдай ей 25 рублей и скажи, что благословляю ее и пусть с миром возвращается домой».
Воспоминания Ариадны Александровны Ладыгиной
Минуло 53 года с тех пор, как я пришла к отцу Борису, но все так ясно в памяти до мельчайших подробностей.
Была я прихожанкой Никольского собора. Батюшки хорошо меня знали, были приветливы, внимательны, один из них даже предложил быть его духовной дочерью. Но я по молодости лет подумала, что надо найти за городом старенького батюшку, покаяться ему во всех плохих поступках, тогда не стыдно будет и к знакомым батюшкам на исповедь ходить.
И вот подошла к нам с подругой в храме пожилая женщина (духовная дочь отца Бориса) и сказала: «Девочки, поезжайте в Лесной, там служит очень хороший батюшка, отец Борис». Я подумала, что съезжу разок, а потом вернусь к батюшкам в Никольский собор.
Приехали мы с подругой летним днем в Лесной, входим — храм почти пустой, две-три старушки по углам. Батюшка вышел кадить, роста небольшого, седой, в очках, головка набок (он был в войну 1914 года священником на фронте и ранен в шею). Посмотрел он на нас внимательно сквозь очки. Во время часов пошли мы на исповедь, кажется, больше никого и не было. Думая, что я больше батюшку никогда не увижу, рассказала ему все грехи искренне. Когда я кончила, батюшка сказал: «Будьте моей духовной дочерью». И я почувствовала, что никуда из этого храма не уйду.
В следующий раз батюшка дал совет записывать в тетрадку в конце дня все, в чем плохо поступила, и когда тетрадка будет заполнена, приносить ему на прочтение. Я стала неукоснительно это выполнять. Батюшка после прочтения тетрадки возвращал с его записями и указаниями. Он говорил, что это мне поможет следить за собой.
Каждое батюшкино слово было для меня законом.
В праздничные и воскресные дни собиралось много его духовных детей, и батюшке приходилось устраивать общие исповеди. Таких исповедей я больше никогда и нигде не слышала, хотя и бывала после батюшкиной смерти в монастырях. Каялись не только мы, его дети, но каялся и батюшка вместе с нами. Его голос, его слова пронизывали сердце, равнодушных не было. Сила его покаянной молитвы передавалась нам.
Несмотря на гонения, к нему ходило много молодежи, он действительно нас воспитывал, наш любящий пастырь и отец.
А его беседы по вечерам в воскресенье! Таких я тоже никогда больше не слышала. Конечно, конспекты бесед, которые остались после его смерти, не могут дать полного впечатления. Батюшка жил этими поучениями, он вкладывал в них душу, и чувствовалась такая любовь его к своим духовным детям, он так был чуток и внимателен, входил во все нужды своих духовных чад.
Приведу хотя бы несколько примеров, касающихся меня. Я училась в Художественно-педагогическом училище, надо было много заниматься, а жить нам с мамой было негде. Стояли на очереди на площадь, но когда ее получим — было неизвестно. Как только батюшка узнал о нашей беде, то сразу договорился со своей духовной дочерью, замечательным человеком, Александрой Матвеевной Чистяковой, бывшей духовной дочерью епископа Григория, и та с радостью взяла меня к себе. Мне показалось, что я попала в рай.
Иногда в праздничные дни батюшка приходил к нам, и тогда это был двойной праздник.
Но прошло какое-то время, и вдруг батюшка говорит: «Надо вам жить вместе с мамой (а мама пока осталась жить в темной прихожей без окон, где я не могла заниматься). Снимите комнату, я буду за нее платить». Мы поселились в Озерках, батюшка навестил нас, отслужил молебен. Как мы были счастливы!
На втором курсе я плохо подготовилась к экзамену по анатомии, получила тройку и на полгода лишилась стипендии. Со слезами я прибежала к батюшке, понимая, что во всем виновата, была уверена, что батюшка рассердится, но он так ласково спрашивает: «А велика ли твоя стипендия?» Говорю, что 140 рублей. «Ну, не плачь, я тебе буду платить ее полгода». Мы с мамой тогда очень нуждались, и моя стипендия немного выручала нас. После этого случая я уже троек никогда не получала.
А скольким людям батюшка помогал, сам лишая себя многого. Как он утешал всех!
Помню, я попросила его причастить умирающую раковую больную, она очень страдала. Батюшка до самой ее смерти причащал ее каждую неделю. А весной прихожу — у нее букетик фиалок у кровати, она говорит: «Это батюшка мне принес». И какое ей было утешение!
Батюшка ее и отпевал, а с какой любовью прощался с ней, поцеловал и говорит: «Спи, родная». А ведь батюшка незадолго до смерти ее узнал. Такая у него была любовь и жалость ко всем страдающим.
А как он молился! Во время Евхаристического канона он часто не мог сделать возглас от слез.
И хотя нет с нами батюшки уже 46 лет, но до сих пор звучит его голос в сердце, и чувствуешь, что он жив, он молится за нас, он нам помогает.
Тяжело все духовные дети переживали его болезнь и угасание. Много мы плакали и молились, так боялись его лишиться.
Но 21 августа 1954 года он умер на даче в Зеленогорске. 19 августа я навещала его, ничто не предвещало горя. Но 21 августа проснулась в 5 утра с такой тревогой на сердце, что решила ехать к батюшке, только ждала, когда будет удобно приехать. Часов в 10 утра приехала. Батюшка завтракал на балконе, погода была прекрасная. За батюшкой ухаживала тетя подруги, так как дочери работали. И захотелось нам с подругой пойти за грибами. Батюшке не хотелось нас отпускать, но, видя такое наше желание, он нас благословил. Когда мы вернулись, то поняли, что что-то случилось. Все обитатели дома, встревоженные, встречали нас во дворе. Мы вошли в комнату и увидели батюшку скончавшегося, лежащего на кровати, а у виска виднелось кровоизлияние.
Хоронили батюшку на девятый день, так как ждали сына с Дальнего Востока, но он так и не смог приехать.
Отпевал батюшку епископ Роман. Помню, как он обратился к батюшке и сказал: «Дорогой друг, ты уже дома, а мы еще в пути». На кладбище прекрасное слово сказал отец Евгений из Тосно, не помню его фамилии. Казалось, что на похороны собрались все верующие города.
Какое мы все пережили тогда горе, трудно даже представить. Многие из духовных детей батюшки поехали за утешением в Псково-Печерский монастырь к иеросхимонаху Симеону. Он нас ласково принял, назвал своими духовными детьми и помог пережить такую большую скорбь.
Еще некоторые воспоминания о батюшке (А.А. Ладыгиной)
Когда настоятелем был о. Филофей, то он спросил батюшку обо мне, его заинтересовал мой этюдник, с которым я приходила в храм после занятий, так как о. Филофей был художник-любитель. Батюшка сказал ему, что я бедная студентка, живу с мамой на очень маленькие средства. Об этом разговоре я не знала. И вдруг в один из больших праздников о. Филофей подзывает меня и дает пачку денег. Я сразу же пошла к батюшке, а он сказал, что надо деньги брать, так как Бог через кого хочет, через того и помогает. И помощь о. Филофея не была единичной.
В Педучилище требовали, чтобы все вступали в комсомол. Я сказала об этом батюшке, он ответил, что, может быть, все обойдется. И, когда всех принимали, я болела; так и не стала комсомолкой. На выпускных экзаменах комиссия заинтересовалась, как это будущая учительница — и вдруг не в комсомоле. Но завуч ответила, что я много болела и еще успею вступить в эту организацию. Так Бог отвел; думаю, что по молитвам батюшки.
В пятидесятые годы стали из Ленинграда высылать тех, кто был увезен на работы в Германию во время войны. Мне уже потом рассказывали, что батюшка беспокоился и жалел меня. Но вот он позвал меня на амвон, благословил Евангелием и сказал: «Но только ты никуда из Ленинграда не уедешь». Так оно и вышло.
Распределили меня в школу сравнительно недалеко от храма. Я боялась, что могут увидеть меня в храме. Но батюшка сказал: «Ходи в храм, не бойся. Бог захочет — всем глаза закроет». И, несмотря на то, что венчалась я в том же районе, где моя школа (уже после батюшкиной кончины), тоже никаких неприятностей не было.
Незадолго до батюшкиной кончины я пришла к нему после поездки в Киев, где один иеромонах отслужил молебен за батюшку у раки целителя Агапита (в Киево-Печерской Лавре), привезла святую воду и просфору. Батюшка был рад этому и мне очень серьезно сказал: «Ты теперь стоишь на ногах, работаешь, должна выйти замуж, заиметь свою семью».
Так получилось, что познакомилась я со своим будущим мужем в день батюшкиных похорон, у его могилы. Через три года мы поженились и прожили счастливую жизнь, верю, что по молитвам батюшки.
Муж мне рассказал, что батюшка своих сыновей подготовил сразу в 8-й класс, где учился мой будущий муж. Юноши подружились, и он часто бывал у них в Михайловке, видел там писателя Поселянина и удивлялся, как много и интересно батюшка занимался со своими детьми. У них издавался свой рукописный журнал, в котором участвовали все дети, писали прозу и стихи.
Впоследствии дочь отца Бориса, Ольга Борисовна, рассказывала мне, что отец Борис старался всячески скрасить их жизнь, так как они считались лишенцами и многие люди их чуждались. Их не принимали в институт, хотя они учились очень хорошо. Отец Борис был прекрасный педагог. Ольге Борисовне пришлось обегать все школы города, ее нигде не принимали в среднюю школу, пока, наконец, директор одной школы не сжалилась и не приняла ее.
Старший сын окончил институт после демобилизации заочно, будучи достаточно взрослым человеком.
Батюшка рассказывал о себе, что в молодости он был очень строгим, но после ссылки, натерпевшись там всего, по его выражению, «стал добренький».
Писал батюшка и стихи, читал их. Удивительно это был одаренный человек, но главное — добрый пастырь и любящий духовный отец.
Воспоминания Ларисы Алексеевны Филипповой
Я, Филиппова Лариса Алексеевна, свидетельствую, что в день похорон отца Бориса Николаевского венки и цветы перед гробом несли молодые девушки, назначенные заранее. Одна девушка на похороны не пришла, и мою родную сестру Марию выбрали нести венок вместо нее, из всех желающих, пришедших провожать батюшку в последний путь.
В следующем учебном году она поступила учиться в Педиатрический институт. В предыдущие годы она не могла никак поступить в институт. Мы считаем, что это было чудо и милость Божия по молитвам батюшки. Она состоялась как врач (как говорят в народе — врач от Бога). В настоящее время ее нет в живых.
18 февраля 2001 года
Воспоминания Евгения Кабанова
Когда мы молимся в храме, то вслед за возгласами диакона многократно повторяем: «Подай, Господи». И только один раз пытаемся «дать» что-то и Богу, когда восклицаем: «Тебе, Господи!»
Мне кажется, нечто подобное совершается и в наших отношениях со священниками. Священник постоянно что-то делает для нас, он молится о нас, мы просим его о молитве за нас. А что мы делаем для него? Увы, слишком мало, а иногда совсем ничего.
Когда он уходит от нас в иной мир, мы нередко забываем о нем совсем, проявляя тем самым собственную черствость и неблагодарность.
Мне, мирянину, приходилось часто общаться со священниками с молодых лет. В 19 лет я приехал в Санкт-Петербург, чтобы поступить в технический институт. Это было в 1947 году, более полувека назад. Тайно от институтского начальства любил ходить на церковные богослужения. Особенно часто посещал Троицкий храм на улице Большая Спасская (теперь эта церковь давно снесена) и Князь-Владимирский собор на Петроградской стороне.
Как-то очень быстро священники замечали меня и затем внимательно и с большой любовью относились ко мне. И я проникался к ним сыновней любовью. О некоторых из них мне и хотелось рассказать сегодня.
В Троицком храме служили три священника. Кратко вспомню о них в нескольких словах.
Священник отец Борис Николаевский. В 1947 году он только что вернулся из ссылки. Было ему тогда около 70 лет. Он любил молиться о покойниках. Их имена он записывал в свои толстые книги и во время богослужения, как мне рассказывали, в алтаре прочитывал их полностью, поминая поименно всех покойников. Если мне приходилось встретиться с отцом Борисом вне храма, он неизменно спрашивал меня, был ли я в храме и были ли там покойники (надо сказать, что в С.-Петербурге очень принято завозить покойника в храм и оставлять его на ночь).
Отец Борис был прекрасным проповедником. По воскресеньям вечером в храме расставлялись скамьи для прихожан, и батюшка проводил так называемые беседы на церковные темы. На эти беседы съезжался верующий народ со всего С.-Петербурга.
В частных разговорах он и мне рассказывал много интересного. Как-то рассказал об известном церковном писателе Евгении Поселянине, с которым был в дружбе. Однажды о. Борис служит Литургию и вдруг видит в алтаре Поселянина, на теле которого были кровавые раны. Отец Борис знал, что Поселянин был арестован, но тут он понял, что писатель расстрелян. Мысленно спросил его: «Когда?» Поселянин указал на икону святого в алтаре. Незадолго перед этим был день памяти этого угодника Божия. Так отец Борис понял, в какой именно день был убит Евгений Поселянин.
Из книги «Дивеевские предания»
Евгений Поселянин — составитель «Подвижников благочестия» — перед кончиной жил в Петрограде. И вот видит он сон: звонят по телефону, а затем приходят ночью и уводят его. Проснулся утром и пошел к своему духовнику отцу Борису. Исповедался, приобщился Святых Таин. В ту же ночь сон сбылся буквально: позвонили по телефону, потом ворвались, обыскали и увели. Через некоторое время сестра узнала: расстрелян.
Она была неверующая и отпевать его не стала и никому из священников не сказала об этом.
Через какое-то время его духовник отец Борис служит в храме, выходит покадить на амвон и вдруг видит: стоит на клиросе Поселянин. Когда священник подошел поближе, тот раскрыл свой пиджак, и отец Борис видит у него на груди рану от пули.
Отец Борис спрашивает: «Когда это случилось?» В ответ Евгений Николаевич указывает на икону Трех Святителей. Священник говорит: «Мне надо кадить; подождите, я сейчас вернусь», — и уходит в алтарь. Когда вернулся, на клиросе уже никого не было. (Дивеевские предания. Изд. Спасо-Преображенского Валаамского монастыря. Православный паломник, М., 1996.)
Воспоминания Анастасии Михайловны Бодылевой
Отца Бориса я узнала в 1947 году. Была на акафисте Святителю Николаю в Никольском соборе. Там мне сказали, что на Большом Спасском (теперь пр. Непокоренных), в Лесном, служит отец Борис прозорливый. Я решила поехать, но враг рода человеческого не хотел меня допустить. Очень трудно я к нему попала. Я стала к нему ездить на его службы (среда, пятница — исповедь, суббота и воскресенье). Он взял меня в духовные дочери.
Отец Борис после службы (среда и пятница) давал советы. Как-то я подошла к нему, и он мне сказал: «Я тебе, Настенька, нашел жениха». Это было в 1952 году, и я ему ответила: «Я не пойду замуж». А он мне и говорит на это: «Твоему жениху 90 лет, а пока ты моя, я тебя никому не отдам».
После Всенощной мы, духовные чада, старались подойти под благословение к нему. И вот он при всех говорит мне: «Настенька уже невеста». И через 2 недели меня знакомят с семинаристом. А потом, когда приехала к нему на службу, он сказал: «Он тебе не жених». И тогда я все поняла. А этот семинарист взял у меня Библию и Жития святых, да так и не вернул.
А когда отец Борис болел после операции, я пришла к нему домой в день своего Ангела, и он мне сказал: «Как ты любишь своего духовного отца!». И еще сказал: «Тебя ожидают скорби и болезни». И как-то протяжно добавил: «Может быть, после всего этого будет и хорошее». И вот, видимо с этих слов, я перенесла 7 операций и сейчас страдаю щитовидкой, очень душит. Но надеюсь на милость Божию.
15 августа 1954 года отец Борис провел прощальную беседу. Первая часть беседы — о молитве Иисусовой; вторая часть — духовное завещание. Он сказал: «Твердо надейтесь на прощение и горько, горько плачьте». А еще просил так молиться:
1. Когда священник произносит слова «Приимите, ядите, Сие есть Тело Мое…», что хотите просите, тут Сам Господь, он все слышит, и кайтесь в эти минуты, грехи свои говорите, не пропустите эти минуты.
2. А когда будут петь «Тебе поем, Тебе благодарим…», помяните меня — живого или мертвого. И еще говорил: «Обо мне с чужими, не знающими меня, не говорите ни плохого, ни хорошего».
25 августа 1954 года отпевал отца Бориса епископ Роман, который сказал так: «Еще в это воскресенье ты наставлял свою паству, учил Иисусовой молитве, а сегодня ты уже ушел из этого мира». И еще епископ Роман сказал так: «Ты уже дома, а мы еще на пути». После похорон отца Бориса мы возвращались с кладбища, как с великого торжества: видимо, он свою духовную радость нам передал.
После смерти отца Бориса я приехала в Печоры, к отцу Симеону, — жениху, которого предсказал мне отец Борис, — 90-летнему старцу, который принял меня очень хорошо. Ездила до самой смерти о. Симеона, до 1960 года.
Воспоминания Наталии Андреевны Абаза
К батюшке я пришла в конце 1950 года. Привели меня к нему мои друзья, так как это был один из тяжелых отрезков моей жизни. Мне нужна была духовная поддержка. В то время я была очень далека от Церкви и совсем ничего не знала и не понимала в службе. Мама наша только сумела заложить в нас веру в Господа, благодаря которой мы, «дети врагов народа», во время войны открыто повесили в нашей комнатушке иконы. Но молитв я не знала, и ничего не читала, и не чувствовала в этом потребности.
По возвращении в Ленинград друзья старались привлечь меня к Церкви, стали водить в Никольский собор, приводить к исповеди. Но я была как-то вся съежена, оставалась совсем отчужденной, и сердце мое было наглухо закрыто.
И вот я попала на воскресную беседу Батюшки отца Бориса. Когда я увидела его — небольшого роста, с белыми пушистыми волосами, с такими добрыми и ласковыми глазами, то всей душой сразу потянулась к нему.
О чем шла беседа — я не знаю. Может, я плохо слушала и мало понимала, но все мое внимание было только обращено на него. Забыть я его уже не могла и в следующее воскресенье поехала в храм на беседу уже одна. Состояние мое было такое же. После беседы я никак не могла уйти из храма. Люди расходились, а было их — полная церковь, а я стояла и никак не могла решиться уйти.
Наконец, я увидела, что почти все разошлись, осталась группа женщин и девочек, которые были между собой знакомы. Я это почувствовала. Они дождались выхода Батюшки и вместе с ним вышли из храма. Я пошла за ними следом. До остановки трамвая было порядочное расстояние. Батюшка шел не торопясь. Они все окружили его. Разговор оживленный, даже веселый. Все радостные. Одна я шла в самом конце, на некотором расстоянии. Мне было так тяжело и так горько, но подойти к Батюшке я не могла. Чувствовала, что совсем чужая им.
Так мы дошли до остановки трамвая и стали ждать его. Пришла нужная нам «девятка». Американский вагон, впереди длинные сидения. Батюшку сразу посадили и обступили кругом плотным кольцом. Я села напротив на скамью, но в самый отдаленный край. Слезы стояли у меня в горле, и я боялась совсем разреветься. Вдруг ко мне подходит женщина, которую я заметила в их компании, и она говорит мне:
— Батюшка зовет вас.
Я совсем обомлела, но встала и пошла к нему. Меня сразу посадили около него. О чем он меня спрашивал, что я ему отвечала — я ничего не помню. Слезы душили меня.
Скоро я приехала на мою остановку, и со мной вышла еще женщина, Вера Николаевна. Оказалось, что мы живем в соседних домах. Батюшка поехал дальше, благословив нас. Вера Николаевна успокоила меня, рассказала мне о Батюшке, какой он ласковый и как с ним хорошо.
В воскресенье я пошла на Литургию, к исповеди. Исповедь была общая. Много народа. Но все время чувствовался взгляд Батюшки, полный жалости к нам и огромной любви. О чем шла исповедь и что говорил Батюшка — я не помню. Знаю только, что слез у меня и у всех стоящих вокруг меня было в преизбытке.
Больше уже от Батюшки отойти я не могла.
Жизнь моя была очень сложная и трудная. Окружающие любили меня, но многого во мне не понимали. Из-за этого бывали недоразумения, которые я очень переживала. Как-то прихожу к Батюшке в ужасном состоянии, говорю:
— Батюшка, мне очень плохо, я совсем каменная, ни слезинки не выдавить.
А он мне отвечает:
— Ну, иди сюда.
Взял мою голову, положил себе на плечико, прижал крепко… Слезы, конечно, сразу ручьем полились.
— Ну вот, а говоришь — каменная. Иди к Дедке, ведь ему все можно сказать, все пройдет.
И Батюшка мне всегда говорил, что я должна терпеть все неполадки и самое главное — хранить мир в доме и идти на компромиссы, даже в ущерб моим желаниям.
Однажды мои друзья, зная, что я уже духовная дочь Батюшки, попросили его через меня причастить больную даму, которая была очень требовательна к священникам и никого не хотела принять из тех, кого ей предлагали. Она услышала о нашем Батюшке и сказала, что хочет только, чтобы он пришел. Батюшка согласился, был у нее, и она осталась довольной и счастливой.
Прошло некоторое время. Я была дома. Вдруг раздается звонок. Я иду открывать — стоит девушка, которую я хорошо знала, Батюшкина духовная дочь. Она говорит:
— Батюшка у Веры Николаевны и хочет тебя видеть.
Неожиданность потрясающая, и я, счастливая, иду к ней. Приходим. Сидит Батюшка, улыбается, ласковый. Говорит:
— Ну-ка, примерь!
Мне дают новые туфли на шнурках, как раз по моей ноге, бежевенькие!..
Оказалось, что больная дама дала Батюшке 100 рублей. Он не хотел брать, но она настояла. Тогда он взял, сказав ей, что потратит на что-нибудь необходимое. И вот Батюшка, посоветовавшись с Верой Николаевной и той девушкой, купил мне туфли. Девушка эта, не зная точно моего адреса, только дом, сразу нашла нашу квартиру.
А как Батюшка смотрел на меня, когда я мерила эти туфли!!! И как я их любила!!!
Батюшка столько ласки и любви мне оказывал! Раз, мы шли к остановке трамвая, и я уже храбро старалась быть к нему поближе. А была я страшно худая, даже в больнице полежала с дистрофией. А Батюшка посмотрел на меня и говорит:
— Ты, когда едешь куда-нибудь, всегда короб с собой носи, как твои косточки рассыпятся, чтобы было куда сложить!
Батюшка, дорогой!
Как я благодарна Господу за то, что Он послал мне на жизненном пути такого Духовного Отца!
Теперь я могу подойти на исповедь к любому священнику, и к хорошему, и к такому, о котором наслушалась всяких небылиц. Батюшка научил меня почувствовать это таинство, что исповедуюсь я Самому Господу, а он, Батюшка, — только свидетель, который любит меня и жалеет.
И мы, все его духовные дети, любим его и вспоминаем. И забыть его никогда не сможем.
И бесконечно ему благодарны. Нашему Батюшке — Дедушке!!!
16 марта 2001 года, Санкт-Петербург
Воспоминания Еликониды Федоровны Зенковой
Это было в понедельник Страстной седмицы, в 1950 году. Я шла с занятий (училась на I курсе Лесотехнической Академии). На полпути от дома стояла маленькая Троицкая церковь на Большой Спасской (ныне пр. Непокоренных). В эту церковь ходила наша бабушка, жившая на Пискаревке, и мы с сестрой всю войну ходили. Я зашла в церковь. Начиналась утреня. И вот запели великое «Аллилуиа», то, которое еще в детстве меня потрясло, когда с мамой ходили в Великий четверг вечером слушать Двенадцать Евангелий Страстей Господних. А затем запели «Се Жених грядет в полунощи».
И вот по окончании службы вышел батюшка, седенький, со склоненной немножко набок головой, начал рассказывать о том, почему на утрене читали Евангелие о засохшей смоковнице, почему завтра (во вторник) будут читать о десяти девах. Он так хорошо, так глубоко все это объяснял, что в будущем, когда я сама стала служить в церкви псаломщиком, то по памяти объясняла своим певчим в деревне. На следующий день, во вторник, я опять забежала в церковь. Мне не терпелось послушать того старенького батюшку, что так все хорошо объясняет, без всякого пафоса, а так, будто бы просто с нами разговаривает. Так я стала постоянно ходить в эту церковь. Он еще очень хорошо все рассказывал о сущности Православия, обычно после акафиста в воскресение вечером. Удивили меня и его общие исповеди. Я совсем не знала, что перед Святым Причастием нужно поститься, а он говорил, что поститься нужно целую неделю, если причащаешься не в посту. Я узнала столько нового на исповеди. Он говорил, а люди каялись и плакали. Тут я увидела, что вокруг батюшки Бориса есть как бы некоторый коллектив людей, как я после узнала — его духовных детей. Я глядела на них, как на святых, боялась с ними говорить.
И вот через весь свой страх я тогда надумала все-таки пойти на исповедь и поговорить с батюшкой. Он в общей исповеди говорил, что нужно чаще причащаться, а мы у мамы причащались только в именины и один раз в Великий пост.
Что говорила я батюшке Борису на первой настоящей исповеди, не помню. Только помню, что он был такой радостный, сказал, чтобы я теперь всегда к нему ходила, дал мне 10 рублей и велел тут же пойти и всем нищим у церкви раздать по рублю. И для меня тоже это была величайшая радость — первый в жизни мой духовный отец. До этого батюшки принимали на исповеди, но никто обо мне не заботился. А батюшка Борис стал мне давать книги читать. Дал полное жизнеописание преп. Серафима Саровского. Я пришла в такой восторг от его подвигов, что страшно мне захотелось ему подражать. Но я жила в семье, да еще мама была такая строгая, что ничего нельзя было предпринять. Тогда решила я спать без подушки. Но убрать подушку тоже нельзя, попадет. Я просто не ложилась на нее, а мама ворчала: «Что за беспокойная! Вертится ночью, все где-то на середине кровати лежит!».
Отец Борис с нами поступал, как с маленькими детишками. Кончится Литургия Преждеосвященных Даров в посту, он сядет после службы на подоконничке на клиросе, а мы стоим в очереди тихонько и ждем. Чья очередь подойдет, тот тоже садится на подоконничке рядом с батюшкой. Он спрашивает, у кого какие вопросы. Подходили и старые, и семейные, и мы — школьники и студенты. Я, помню, спросила его, как быть мне? Вот люди все бедным раздавали. Мне ничего не жаль, ни шапочки, ни вышитых рукавичек — все бы раздала, да меня мама отругает. Батюшка сказал: «Вот когда будешь, деточка, самостоятельно жить, тогда и будешь все раздавать».
Еще пришла я к нему однажды и спросила, можно ли мне у Господа себе испытаний просить? Он ответил: «Что ты, деточка! Напросишь, да и не вынесешь их. Вот я перепишу тебе молитву святителя Филарета, митрополита Московского, там сказано: «Не смею у Тебя просить ни креста, ни утешения…». Он написал мне эту молитву, и этот листочек я храню уже 50 лет. С моими переездами он объехал со мной всю Россию. Чудная молитва святителя Филарета Московского!
А испытания все же начались. Уж очень мама восстала на меня: «Вот я говорю, не бегай в воскресенье вечером в церковь, хватит, что утром сходила, а ты все-таки бегаешь. Каждый, кто делает напротив, делает это, научаемый бесом. Значит, бес в тебе, коли не слушаешься». Вечером я ходила потому, что вечером после акафиста Батюшка Борис всегда такие прекрасные проповеди говорил. Но так как мама постоянно говорила, что во мне бес, я этому поверила. Пришла на исповедь и не только плакала, а прямо рыдала, что во мне бес. Он убеждал меня: «Деточка, да ты мне поверь, нет в тебе никакого беса. Маму слушаться во всем нужно, но в храм ты ходи и не бойся. Ведь и бесы требуют себе послушания». Когда я отошла от исповеди, какая-то старушка напала на меня: «Ты что, такая молоденькая — и так плачешь, какие там у тебя грехи? Грех так унывать и плакать».
Батюшка еще часто ругал старушек за то, что они как законники: то дергают молодых: «зачем встал на колени», то «почему не встал на колени». Он всегда говорил, чтобы не вмешивались не в свое дело: молится человек — и не нужно сбивать его с молитвы, на коленях он стоит или нет.
Никогда не забуду, как однажды после службы подошла моя очередь и я села рядом с Батюшкой на подоконничке. Я говорила ему, что мне нравится жизнь монашеская. Он говорил, что нет монастырей-то. Тогда были только два, что уцелели в Эстонии — Печоры и Пюхтицы. Но в них попасть почти не было возможности. «Ну, — говорит Батюшка, — вот я тебе книжечку принес: объяснение Литургии. Читай, может, дьяконицей будешь, а, может, и матушкой». Я говорю, что не хочу совсем замуж выходить. И тут он мне сказал: «Я буду за тебя молиться всегда, даже если после смерти во ад попаду, и во аде буду за тебя молиться». Этих слов я никогда не забуду.
Отец Борис был ласковым и заботливым батюшкой. Он как-то был для нас и дедушкой, и другом. Ему все-все можно было рассказать. Какие дивные службы были, когда он служил в нашей маленькой церкви в Лесном! Я стала чувствовать такое счастье в настоящей жизни, какого еще никогда не было у меня. Думала: в том, что прошло, всего тяжелого много было; что будет впереди — я не знаю. Но вот что сейчас, в настоящее время, я так счастлива, что не чувствую никаких обид. Что бы дома ни случилось, как бы меня ни ругали, как-то все это только по поверхности души скользило, а в душе было полное счастье. Бегу весной от Литургии Преждеосвященных Даров на занятия, кругом снег, лужи, солнышко весеннее. Душу переполняет счастье, и хотелось бы каждого встречного человека обнять, но так как этого сделать невозможно, я за каждого попадавшегося человека в душе молилась, желая ему большого счастья.
Помню, как 15 мая, в день его Ангела, привезла я отцу Борису из леса большой букет кассандры. Это болотное растение, очень рано весной цветет. А мы ходили в Охтинское лесничество на практику по весеннему паводку, там я и нарвала букет. Отец Борис давал некоторым духовным детям прозвища. Меня он звал «Лесной царь», девушку-ювелира — «Хозяйкой Медной горы».
Мне ездить с ним не приходилось. И жила-то я совсем в другой стороне, за Богословским кладбищем. Из церкви бежала домой через Богословское кладбище одна и пела во весь голос «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко…». И было мне после службы так хорошо, что лучше и желать не могла.
Четвертый курс моей учебы в Лесотехнической Академии был особенным. Вот тут-то вспомнились слова Батюшки Бориса, как он не велел просить у Господа испытаний, их можно не выдержать. А вот тут, на 4-м курсе, они сами пришли. Три года учились, видели у сестры моей цепочку на шее, знали, что носит крест, и никто нас не трогал. Учились обе с повышенной стипендией за отличную учебу. И вот в группе у сестры вдруг придрались. Потом вспомнили и обо мне. Кончилось все это тем, что нас «прописали» в газете «Смена», статья называлась «Биологи во Христе», хотели выгнать из Академии. Я не пишу никаких подробностей этого искушения, хочу только сказать об отце Борисе. Я пришла к нему, все рассказала и еще добавила, что очень тяжело сестре моей. Она дружила с сыном декана нашего факультета уже 3 года, а тут испугались родители ее друга, и все у нее рушится. Батюшка просил меня показать в храме, как выглядит моя сестра, и когда служил общую панихиду после обедни, сам подошел первый к ней, совсем незнакомой ему девушке, и так сумел поговорить с ней, что своей любовью и отзывчивостью к чужому горю покорил душу моей сестры, и ей сразу стало легче.
Еще помнится мне, как батюшка на проповеди говорил нам в отношении молитвенного правила. Все мы были людьми мирскими, и он нам правила не давал. Говорил, что, если даст правило и мы его выполним, то станем тщеславиться: вот, какие мы молитвенники. Если же не выполним правила, то будем сильно унывать. Он говорил, что пусть молитва будет от души, что молиться нужно столько, сколько душа просит или сколько время позволяет.
Последний год моей учебы я почти не видела отца Бориса. Когда я писала диплом, он очень болел. Но весной он пришел в храм. В июне я защитила диплом с отличием и принесла его в храм, показать батюшке. Он так радовался, как будто это был его диплом. Это было в июне 1954 года, а в августе он умер.
Вечная память тебе, дорогой наш Батюшка Борис. Второго такого в жизни нашей уже не было.
Воспоминания Николая Ивановича Кольцова
Прошло более 50 лет, и многое уже забыто, но поучения отца Бориса не забываются.
Отец Борис нес подвиг служения Богу, прекрасно понимая, что христианину необходимо не только петь Господу в разуме, что говорится в кондаке праздника Богоявления, но быть горячим, а не теплым.
Проповеди отца Бориса были ясны по содержанию и очень поучительны для всех, кто приходил в храм на службу.
Заботы отца Бориса о нашем спасении требовали не только назидательных проповедей, и поэтому он систематически проводил после окончания службы занятия с группой христиан. На этих занятиях отец Борис пояснял поучения святых отцов и обращал особое внимание на труды и творения свт. Феофана Затворника, свт. Игнатия (Брянчанинова), преп. Серафима Саровского, свт. Иоасафа Белгородского и других. Для расширения и закрепления наших познаний он давал читать или даже дарил книги духовного содержания.
Воспоминания Ивановой Надежды Алексеевны
Отца Бориса Николаевского я знала с 1950 года. Каждое воскресенье мы приезжали в Лесное и шли в храм на исповедь.
Батюшка учил креститься правильно — молитвенно. Всегда просил читать Иисусову молитву. Часто повторял: «Молитесь и спасайтесь — за вас молиться будет некому». Учил утром вставать и говорить: «Господи! Да будет сей день — днем милосердия Твоего».
Еще батюшка говорил:
«Человек стареет — душа молодеет…».
«Для любящих сердец пространства нет».
«Когда человек поднимается по духовной лестнице, он замечает каждый мельчайший грех, как пятнышко на белоснежной скатерти».
«Какое самое короткое покаяние?.. Согрешил — не буду».
«Маленькие грехи даже страшнее, чем большие, так как о больших мы помним и каемся всю жизнь, а маленькие забываем, а они накапливаются и тяжелым грузом ложатся на душу человека. Нераскаянные мелкие грехи тяжелее одного большого и губят человека».
Рассказывали, что отец Борис был духовно связан с блаженным иноком Владимиром, который любил бывать в Парголово и молиться в храме свт. Иоасафа Белгородского, где настоятелем служил отец Борис.
Однажды во время совершения службы отец Борис увидел инока Владимира как бы приподнятым от земли и стоящим на воздухе. Этот случай свидетельствует о глубине молитвы блаженного инока Владимира и духовной силе отца Бориса, поскольку не каждого Господь удостаивает видеть подобное.
Еще припоминается такой случай. Отец Борис служил благодарственный молебен дома у Ирины Петровны. Во время молитвы он стал подвигаться и как бы уступать кому-то место. А после молебна сказал, что вместе с нами молилась их усопшая мама.
На одной из проповедей он сказал: «Вы — моральные мученики. Моральное мученичество выше физического перед Богом. Моральное мученичество должно быть сопряжено с кротостью и не озлобленностью, тогда этому мученичеству есть цена». Батюшка, видимо, имел в виду безбожное окружение, в котором мы жили.
Как-то после войны шел отец Борис с хлебцем по Лиговке. К нему подошел Виктор, брат Ирины Петровны, умерший в 1943 году, и сказал: «Спасибо, отец Борис, что вы молитесь за меня…», и стал невидим.
Перед проповедью батюшка пел с нами молитву: «Яко посреде учеников Твоих пришел еси, Спасе, мир даяй им, прииди к нам и спаси нас!» В эти минуты ощущалось сильное единение всех молящихся и близость небесной благодати.
В Пасху мы все стояли в коридорчике, батюшка с нами со всеми христосовался. Это были счастливые минуты нашей жизни! На последнюю проповедь батюшка вышел со словами: «Иду и думаю: последний раз выхожу к вам». Мы все заплакали, а он так был тронут, всех успокаивал и сказал, чтобы мы приходили к нему на могилку, и он будет нас так же слышать, как сейчас.
Смерть батюшки. Батюшке стало плохо, он упал лицом на пол, раскинув руки крестом… Отпевал батюшку епископ Роман. Я поцеловала батюшкину ручку — она была мягкая и теплая. Когда батюшку похоронили, на могилке было море цветов. Я взяла один цветочек, который храню у себя до сих пор.
Сентябрь 2003 года
Письма схимонахини Пюхтицкого монастыря м. Евстафии Ариадне Александровне Ладыгиной
1. 20 июня, воскресенье, поздно вечером (23 ч. 30 мин.)
Ариаднушка, милая, милая, родная, благодарю тебя за письмецо, очень, очень благодарю. Мне дорого и радостно слышать об отце Борисе, дорогом Батюшке нашем.
Хорошее интересное сведение о нем ты написала, я об этом не читала. И пасхальное письмецо твое я получила, не ответила тебе, так как уже предварила тебя своим поздравлением и не думала, что ты будешь сомневаться в получении мною твоего поздравления. Теперь ты еще полнее все описала, с добавлением о твоей поездке с Наташей на место служения нашего Батюшки и о посещении могилки отца Серафима Вырицкого. Радостно слышать, что на месте служения отца Бориса строится храм один и другой намечается, место его жительства и служения прославляется.
Я только как-то от Александры Борисовны — монахини Германы (теперь покойной) услыхала, что отец Борис служил в Михайловке, а что и жил там же — только от тебя узнала. Ведь я тебя просила написать о Батюшке, будучи уверена, что ты о нем что-то знаешь и могла бы узнать от той же Ольги Борисовны.
Я о его жизни мало что знаю. Услыхала, что в Лесном служит замечательный, высокодуховный Батюшка. И поехала. Помню, стою у образа Святой Троицы (помнишь? большой образ Святой Троицы справа на стене?). В какой-то момент (не помню, в какой, — когда это было надо), Батюшка вышел из алтаря и пронзил меня своим взглядом… И что я пережила?.. И я потянулась в Лесновскую церковь. И только туда.
Проникновенное служение, причем слезное, проповеди, воскресные духовные беседы, исповедь, вызывающая глубокое покаяние, — все это меня захватило. Бывает, человек одарен каким-то одним талантом. Господь так щедро одарил Батюшку столькими талантами! И дар молитвы (!), и дар слез (!!!), и дар слова (!!!), и дар вызывать покаяние. Все это он имел и нам давал, что ценно. С ним мы молились, с ним мы плакали, с ним мы каялись. Так, как было с ним, уже после него такого не было.
В монастырь я стремилась и имела намерение в 1952 году осуществить это желание. Батюшка сказал: «Катенька, пока я жив, живи здесь, а когда я помру, пойдешь в монастырь и будешь за меня молиться». И я не жалею, что так было. Самое дорогое время было с ним.
Мне хотелось бы еще и еще с тобой делиться, но уже половина первого.
Помнишь, как мы с тобой беседовали, когда ты у нас оставалась ночевать? И на могилке у о. Серафима когда-то мы были с тобой вместе. Слышно было, что о. Серафим перед своей кончиной говорил: «А теперь будете ходить к о. Борису». Сейчас мне подарили книгу об о. Серафиме 1999 года выпуска. Хорошая.
Прости меня. Прошу св. молитв.
Грешница М. Е.
2. 18 сентября, суббота
Решила воспользоваться оказией и заранее поздравить тебя, милая Ариаднушка, с Днем твоего Ангела.
Теперь нам, в нашем возрасте, необходимо пожелать от Господа помощи в несении наших немощей и болезней и терпения их. Тобой в Тебе дай жить нам, Господи!
Деток и внучат с дорогой именинницей!
Мне приятно получать твои письма с воспоминанием о Батюшке Борисе. Рада была слышать, что Оптина Пустынь имеет намерение собрать материал и издать жизнеописание Батюшки. Думаю, у них настоящего образа его не получится. По беседам и проповедям не удастся его составить.
Батюшка конспектировал свои проповеди и беседы, но произносил их далеко не по ним — это были только вехи.
Речь его имела духовную силу, ярко выразительную. Голос звонкий, красивый (тоже духовный или одухотворенный), проникал в глубь души. Проповедь его — это пламень огня. Она несла жизнь. У него — примеры, примеры… из жизни примеры. Анализ — и синтез. Это можно понять из одной его последней беседы, которую я записала сразу, придя домой. После переписала им заранее написанную — это две разные беседы. Столько нового, другого, столько примеров.
Да, это дар от Бога и личная религиозность и благочестие.
Литургия. Он служил со слезами, он в ней преображался. И нам давал плакать… Это жизнь была…
Исповедь. Он не читал, перечисляя по книжке заповеди. Каждый раз у него исповедь строилась по-разному, по-новому. Он раскрывал жизнь последовательно заповедям. На исповеди шла жизнь на кухне, в трамвае, во встречах, взаимоотношениях людей.
Здесь батюшка судья, судья грозный… Помню: лежишь ниц на полу, сознавая себя в аду… С таким страхом потом идешь на отпуст — и встретишь любовь и всепрощение… Расходятся грешники — и пол весь мокрый от слез…
У нас на кладбище похоронена Зоя Михайловна Клементьева — педагог, ленинградская. Она рассказывала мне: «Зашла случайно в раскрытые двери храма (в пристройку), в это время Батюшка вел исповедь. Встала, как вкопанная, не могла сдвинуться с места, и вышла из храма верующей».
Батюшка особенно много и усердно молился за усопших. Когда я навестила больного [о. Бориса] незадолго до его кончины, он мне сказал: «Катенька, вот я сижу, а покойнички идут, идут… кланяются и благодарят меня за молитвы…».
Батюшка часто напоминал нам, чтоб давать милостыню, но искать таких, которые нуждаются и не смеют просить. Об этом часто я слышала.
…Прости меня. Прошу святых молитв.
Грешн. Евстафия
P.S. Книга эта, к сожалению, уже стала почти библиографической редкостью. Не выложена она и в интернете (за исключением как раз последней беседы, ее там можно найти). Но к тем отрывкам, которые я разместила в своем дневнике, хочу добавить обстоятельную рецензию Людмилы Ильюниной «Свидетельство о вере» (http://ruskline.ru/analitika/2003/11...sa_nikolaevsko) и статью «Протоиерей Борис Николаевский» (http://www.tayninskoye.ru/voskresnye...olaevskii.html), где приведено полностью предисловие составителей «Духовных бесед», С.Н. Корытина и Н.Б. Егоровой, — «Жизненный путь отца Бориса».
«С ним мы молились, с ним мы плакали, с ним мы каялись...»
Воспоминания духовных чад
Едва ли есть необходимость как-то предварять или комментировать те свидетельства любви и веры, которые даны в последнем разделе книги «Духовные беседы» прот. Бориса Николаевского. Однако хочу сказать вот о чем. Мне и очень хотелось привести эти уникальные человеческие документы, и в то же время я опасалась того, что кто-то начнет примерять своих батюшек к отцу Борису и смущаться тем, что они... не таковы. И вот тут-то самое место напомнить о том, что всё, о чем идет речь в книге, происходило на совершенно ином отрезке истории нашей Церкви. Всё это происходило в «Церкви Плененной» (именно так, кстати, назвал свою книгу о том времени архимандрит Августин (Никитин)), в Церкви, находившейся в Вавилонском тоталитарном плену. Когда Священное Писание, молитвословы, духовные книги, святоотеческое наследие были практически недоступны и веру открывали и постигали в основном через живое слово в храмах, и батюшки подчас становились для людей всем — и пророками, и апостолами, и папами, и мамами, и даже «дедками» (как называл себя отец Борис).
Каждое время востребует своих пастырей, свои задачи, свое слово... Но несколько лет назад в наш собор пришли две пожилые женщины (чада отца Бориса) и просили передать нашему отцу Константину ту самую книгу, о которой здесь речь... И тем как бы перекинули мостик между тем временем и нашим, между теми батюшками — и нашими.
Под конец же не могу не выразить благоговейного удивления перед трудом составителей книги, С.Н. Корытина и Н.Б. Егоровой, и не поблагодарить издателей («Русская симфония»), дважды, в 2003-м (изд. 1-е) и 2007 годах (изд. 2-е, испр. и доп.), обративших нашу память к фигуре рядового, по обычным меркам, приходского батюшки, чей голос отзвучал без малого полвека назад. Но, только прочитав эти свидетельства, можно в полной мере оценить, чем так пронял он сердца людские, что до сих пор у него на могилке не гаснет лампада...

Отец Борис после ссылки. 1946—1947 год.
Фото из книги. Я переснимала его на закатном солнышке, отчего обычное черно-белое фото (и, главное, священнический крест на нем!) неожиданно приобрело такой теплый цвет-свет...
Воспоминания Галины Леонидовны Тойкка
Моя бабушка Валентина Александровна (В.А.) и мама Ирина Петровна (И.П.) познакомились с отцом Борисом примерно в 1922 году, в Парголово. Они жили там и ходили в храм свт. Иоасафа. Они хорошо знали семью отца Бориса. При церкви был организован хор, в котором пели дети батюшки и И.П. Руководил хором Константин Михайлович (фамилию не помню, после войны он был регентом в Духовной Академии).
Когда отца Бориса сослали в ссылку, время было такое, что все боялись, и провожала его одна И.П. Из ссылки отец Борис писал нам. Письма маленькие, иногда просто почтовая открытка. Он интересовался нашей жизнью, писал, чтобы не забывали Господа и, по возможности, чаще ходили в храм, ведь там, где он был, он был лишен такой возможности. В марте 1945 года И.П. попала под трамвай (перелом таза, руки, ноги, разрыв мочевого пузыря). Консилиум врачей обещал, что если будет жить, то год, не вставая с постели. Отец Борис прислал В.А. письмо, в котором очень скорбел о случившемся, писал, что молится о ее здоровье. Я верю, что Господь и Матерь Божия услышали молитвы наши: мама не только встала, но впоследствии работала и прожила до 85 лет.
До возвращения отца Бориса мы навещали его семью. Жили они на Фонтанке, в маленькой квартире на первом этаже (бывшая дворницкая) — матушка Анна Михайловна, Ольга Борисовна и Александра Борисовна с сыном Алексеем. После возвращения из ссылки отец Борис часто приходил к нам (мы жили на Лиговке). Тогда я впервые познакомилась с ним. Вместе молились, читали акафисты, батюшка служил молебны и панихиды в дни памяти усопших. Однажды, в день смерти сына В.А. Виктора (он умер на Урале в 1943 году), отец Борис отслужил панихиду. Когда он возвращался домой, около Московского вокзала к нему подошел юноша в ватнике, в шапке-ушанке и сказал ему: «Спасибо вам». В это время кто-то толкнул отца Бориса, он оглянулся, а когда повернулся, юноши нигде не было. Когда отец Борис посмотрел последние фотографии Виктора (он его знал до ссылки еще маленьким), то сказал, что это был он.
Аналогичный случай был в 1951 году. Я закончила школу, и отец Борис служил у нас благодарственный молебен. Во время службы я заметила, как батюшка оглянулся и немного отошел вправо. После окончания молебна отец Борис сказал, что бабушка молилась с нами.
До службы в храме Святой Троицы отец Борис ходил в Преображенский собор, всегда стоял у стеночки справа от бокового входа. Когда отец Борис начал служить, мы тоже стали прихожанами этого храма. Он был приписным священником (так он сам захотел). По чину он имел право на митру, но он сказал: «Зачем платить лишний налог?».
Вечером по воскресеньям служили акафист Божией Матери пред иконой «Отрадо и Утешение», и после акафиста отец Борис проводил беседы (И.П. говорила, что такие беседы были и в Парголово). С каждым воскресным днем народу приходило все больше. Люди в любую погоду приезжали с разных концов города и пригородов. В то время в храм приходили люди, которым много лет вдалбливали отсутствие Бога, многие не знали и не понимали церковных служб и обрядов. И вот на этих беседах у многих отогревалось сердце, люди не стыдясь плакали и тянулись услышать слово Божие, которое так просто и доходчиво излагалось в этих беседах. А общие исповеди! Стояло сплошное рыдание!
Помню хорошо пасхальные службы. Храм маленький, а народу много, люди стояли около окон. Несмотря на любую погоду, открывали окна, чтобы люди могли услышать Богослужение. Батюшка очень многим помогал советом, добрым словом, часто навещал больных, причащал или соборовал.
Как-то отец Борис сказал В.А., что хотел бы приготовить к смерти облачение. В то время хорошего материала не было, да если и был, то стоил дорого. Сшили облачение из холста, обшили желтым галуном, а прихожанка монахиня Домника расписала это облачение, в этом облачении его и хоронили. Но обновил он его раньше. В январе 1951 года скончалась В.А. Батюшка в это время был болен, поэтому отпевал ее дома.
Много людей приходило к батюшке за советом и, как бы он ни уставал, всем старался помочь добрым словом, советом, а если была возможность, то и деньгами. От сердца шло доброе слово, и в сердца людей оно и проникало. А сколько людей крестилось и венчалось (это в те, 45-е — 50-е, годы!), когда некоторые и к храму боялись подойти.
Когда батюшка скончался, трудно описать, сколько народа собралось на похороны. Хоронили не просто священника — пастыря, который зажег в душах людей любовь к Господу и надежду на спасение. Горю и слезам не было конца. К сожалению, до сих пор нет у меня духовного наставника. Остались только его беседы и письма, которые и теперь в трудные минуты помогают обрести душевный покой. Семя, которое он посеял в наших душах, не погибло. Ведь прошло более 50 лет, многие ушли в мир иной, те, кто жив, — разошлись по другим храмам (церковь на Большой Спасской разрушена), и все-таки кто-то встретился случайно, нашли телефоны, и общение духовных детей отца Бориса продолжается. Когда я после травмы болела и почти 2 года провела в больнице, меня навещали духовные дети батюшки, хотя многим из них уже за семьдесят, и сами они болеют, но друг друга стараются поддержать молитвой друг за друга и посильной помощью, да и могилку батюшки не забывают. Придешь к нему, помолишься, поговоришь — и на душе легче.
К схимонаху Серафиму Вырицкому мы с отцом Борисом, В.А. и чтецом нашего храма А.П. ездили осенью 1948 года. Когда мы пришли в дом, где он жил, народу в коридоре было много. Нас встретила монахиня и проводила к отцу Серафиму. Я увидела лежащего на кровати старца в черном облачении: худенький, глаза глубоко посажены, голос тихий, ласковый. Он подозвал меня, благословил, погладил по голове и сказал: «Ну, иди, отличница». Когда мы шли обратно, я спросила у отца Бориса, почему он назвал меня отличницей, ведь у меня тройки и четверки были. Отец Борис сказал, что старцу виднее, да, может, он и не школу имел в виду. Возвращаясь обратно, делились впечатлениями о встрече. А.П. страдал запоями. Он сказал, что отец Серафим благословил его и дал ему карамельку, сказав при этом: «Пить больше не будешь» (жена А.П. говорила, что он бросил пить после поездки в Вырицу).
И другой случай. Приехала к отцу Серафиму женщина с грудным ребенком, нуждающаяся в деньгах. Она сидела в коридоре, ждала своей очереди. Отец Серафим позвал монахиню и сказал, что в коридоре сидит женщина с ребенком. «Отдай ей 25 рублей и скажи, что благословляю ее и пусть с миром возвращается домой».
Воспоминания Ариадны Александровны Ладыгиной
Минуло 53 года с тех пор, как я пришла к отцу Борису, но все так ясно в памяти до мельчайших подробностей.
Была я прихожанкой Никольского собора. Батюшки хорошо меня знали, были приветливы, внимательны, один из них даже предложил быть его духовной дочерью. Но я по молодости лет подумала, что надо найти за городом старенького батюшку, покаяться ему во всех плохих поступках, тогда не стыдно будет и к знакомым батюшкам на исповедь ходить.
И вот подошла к нам с подругой в храме пожилая женщина (духовная дочь отца Бориса) и сказала: «Девочки, поезжайте в Лесной, там служит очень хороший батюшка, отец Борис». Я подумала, что съезжу разок, а потом вернусь к батюшкам в Никольский собор.
Приехали мы с подругой летним днем в Лесной, входим — храм почти пустой, две-три старушки по углам. Батюшка вышел кадить, роста небольшого, седой, в очках, головка набок (он был в войну 1914 года священником на фронте и ранен в шею). Посмотрел он на нас внимательно сквозь очки. Во время часов пошли мы на исповедь, кажется, больше никого и не было. Думая, что я больше батюшку никогда не увижу, рассказала ему все грехи искренне. Когда я кончила, батюшка сказал: «Будьте моей духовной дочерью». И я почувствовала, что никуда из этого храма не уйду.
В следующий раз батюшка дал совет записывать в тетрадку в конце дня все, в чем плохо поступила, и когда тетрадка будет заполнена, приносить ему на прочтение. Я стала неукоснительно это выполнять. Батюшка после прочтения тетрадки возвращал с его записями и указаниями. Он говорил, что это мне поможет следить за собой.
Каждое батюшкино слово было для меня законом.
В праздничные и воскресные дни собиралось много его духовных детей, и батюшке приходилось устраивать общие исповеди. Таких исповедей я больше никогда и нигде не слышала, хотя и бывала после батюшкиной смерти в монастырях. Каялись не только мы, его дети, но каялся и батюшка вместе с нами. Его голос, его слова пронизывали сердце, равнодушных не было. Сила его покаянной молитвы передавалась нам.
Несмотря на гонения, к нему ходило много молодежи, он действительно нас воспитывал, наш любящий пастырь и отец.
А его беседы по вечерам в воскресенье! Таких я тоже никогда больше не слышала. Конечно, конспекты бесед, которые остались после его смерти, не могут дать полного впечатления. Батюшка жил этими поучениями, он вкладывал в них душу, и чувствовалась такая любовь его к своим духовным детям, он так был чуток и внимателен, входил во все нужды своих духовных чад.
Приведу хотя бы несколько примеров, касающихся меня. Я училась в Художественно-педагогическом училище, надо было много заниматься, а жить нам с мамой было негде. Стояли на очереди на площадь, но когда ее получим — было неизвестно. Как только батюшка узнал о нашей беде, то сразу договорился со своей духовной дочерью, замечательным человеком, Александрой Матвеевной Чистяковой, бывшей духовной дочерью епископа Григория, и та с радостью взяла меня к себе. Мне показалось, что я попала в рай.
Иногда в праздничные дни батюшка приходил к нам, и тогда это был двойной праздник.
Но прошло какое-то время, и вдруг батюшка говорит: «Надо вам жить вместе с мамой (а мама пока осталась жить в темной прихожей без окон, где я не могла заниматься). Снимите комнату, я буду за нее платить». Мы поселились в Озерках, батюшка навестил нас, отслужил молебен. Как мы были счастливы!
На втором курсе я плохо подготовилась к экзамену по анатомии, получила тройку и на полгода лишилась стипендии. Со слезами я прибежала к батюшке, понимая, что во всем виновата, была уверена, что батюшка рассердится, но он так ласково спрашивает: «А велика ли твоя стипендия?» Говорю, что 140 рублей. «Ну, не плачь, я тебе буду платить ее полгода». Мы с мамой тогда очень нуждались, и моя стипендия немного выручала нас. После этого случая я уже троек никогда не получала.
А скольким людям батюшка помогал, сам лишая себя многого. Как он утешал всех!
Помню, я попросила его причастить умирающую раковую больную, она очень страдала. Батюшка до самой ее смерти причащал ее каждую неделю. А весной прихожу — у нее букетик фиалок у кровати, она говорит: «Это батюшка мне принес». И какое ей было утешение!
Батюшка ее и отпевал, а с какой любовью прощался с ней, поцеловал и говорит: «Спи, родная». А ведь батюшка незадолго до смерти ее узнал. Такая у него была любовь и жалость ко всем страдающим.
А как он молился! Во время Евхаристического канона он часто не мог сделать возглас от слез.
И хотя нет с нами батюшки уже 46 лет, но до сих пор звучит его голос в сердце, и чувствуешь, что он жив, он молится за нас, он нам помогает.
Тяжело все духовные дети переживали его болезнь и угасание. Много мы плакали и молились, так боялись его лишиться.
Но 21 августа 1954 года он умер на даче в Зеленогорске. 19 августа я навещала его, ничто не предвещало горя. Но 21 августа проснулась в 5 утра с такой тревогой на сердце, что решила ехать к батюшке, только ждала, когда будет удобно приехать. Часов в 10 утра приехала. Батюшка завтракал на балконе, погода была прекрасная. За батюшкой ухаживала тетя подруги, так как дочери работали. И захотелось нам с подругой пойти за грибами. Батюшке не хотелось нас отпускать, но, видя такое наше желание, он нас благословил. Когда мы вернулись, то поняли, что что-то случилось. Все обитатели дома, встревоженные, встречали нас во дворе. Мы вошли в комнату и увидели батюшку скончавшегося, лежащего на кровати, а у виска виднелось кровоизлияние.
Хоронили батюшку на девятый день, так как ждали сына с Дальнего Востока, но он так и не смог приехать.
Отпевал батюшку епископ Роман. Помню, как он обратился к батюшке и сказал: «Дорогой друг, ты уже дома, а мы еще в пути». На кладбище прекрасное слово сказал отец Евгений из Тосно, не помню его фамилии. Казалось, что на похороны собрались все верующие города.
Какое мы все пережили тогда горе, трудно даже представить. Многие из духовных детей батюшки поехали за утешением в Псково-Печерский монастырь к иеросхимонаху Симеону. Он нас ласково принял, назвал своими духовными детьми и помог пережить такую большую скорбь.
Еще некоторые воспоминания о батюшке (А.А. Ладыгиной)
Когда настоятелем был о. Филофей, то он спросил батюшку обо мне, его заинтересовал мой этюдник, с которым я приходила в храм после занятий, так как о. Филофей был художник-любитель. Батюшка сказал ему, что я бедная студентка, живу с мамой на очень маленькие средства. Об этом разговоре я не знала. И вдруг в один из больших праздников о. Филофей подзывает меня и дает пачку денег. Я сразу же пошла к батюшке, а он сказал, что надо деньги брать, так как Бог через кого хочет, через того и помогает. И помощь о. Филофея не была единичной.
В Педучилище требовали, чтобы все вступали в комсомол. Я сказала об этом батюшке, он ответил, что, может быть, все обойдется. И, когда всех принимали, я болела; так и не стала комсомолкой. На выпускных экзаменах комиссия заинтересовалась, как это будущая учительница — и вдруг не в комсомоле. Но завуч ответила, что я много болела и еще успею вступить в эту организацию. Так Бог отвел; думаю, что по молитвам батюшки.
В пятидесятые годы стали из Ленинграда высылать тех, кто был увезен на работы в Германию во время войны. Мне уже потом рассказывали, что батюшка беспокоился и жалел меня. Но вот он позвал меня на амвон, благословил Евангелием и сказал: «Но только ты никуда из Ленинграда не уедешь». Так оно и вышло.
Распределили меня в школу сравнительно недалеко от храма. Я боялась, что могут увидеть меня в храме. Но батюшка сказал: «Ходи в храм, не бойся. Бог захочет — всем глаза закроет». И, несмотря на то, что венчалась я в том же районе, где моя школа (уже после батюшкиной кончины), тоже никаких неприятностей не было.
Незадолго до батюшкиной кончины я пришла к нему после поездки в Киев, где один иеромонах отслужил молебен за батюшку у раки целителя Агапита (в Киево-Печерской Лавре), привезла святую воду и просфору. Батюшка был рад этому и мне очень серьезно сказал: «Ты теперь стоишь на ногах, работаешь, должна выйти замуж, заиметь свою семью».
Так получилось, что познакомилась я со своим будущим мужем в день батюшкиных похорон, у его могилы. Через три года мы поженились и прожили счастливую жизнь, верю, что по молитвам батюшки.
Муж мне рассказал, что батюшка своих сыновей подготовил сразу в 8-й класс, где учился мой будущий муж. Юноши подружились, и он часто бывал у них в Михайловке, видел там писателя Поселянина и удивлялся, как много и интересно батюшка занимался со своими детьми. У них издавался свой рукописный журнал, в котором участвовали все дети, писали прозу и стихи.
Впоследствии дочь отца Бориса, Ольга Борисовна, рассказывала мне, что отец Борис старался всячески скрасить их жизнь, так как они считались лишенцами и многие люди их чуждались. Их не принимали в институт, хотя они учились очень хорошо. Отец Борис был прекрасный педагог. Ольге Борисовне пришлось обегать все школы города, ее нигде не принимали в среднюю школу, пока, наконец, директор одной школы не сжалилась и не приняла ее.
Старший сын окончил институт после демобилизации заочно, будучи достаточно взрослым человеком.
Батюшка рассказывал о себе, что в молодости он был очень строгим, но после ссылки, натерпевшись там всего, по его выражению, «стал добренький».
Писал батюшка и стихи, читал их. Удивительно это был одаренный человек, но главное — добрый пастырь и любящий духовный отец.
Воспоминания Ларисы Алексеевны Филипповой
Я, Филиппова Лариса Алексеевна, свидетельствую, что в день похорон отца Бориса Николаевского венки и цветы перед гробом несли молодые девушки, назначенные заранее. Одна девушка на похороны не пришла, и мою родную сестру Марию выбрали нести венок вместо нее, из всех желающих, пришедших провожать батюшку в последний путь.
В следующем учебном году она поступила учиться в Педиатрический институт. В предыдущие годы она не могла никак поступить в институт. Мы считаем, что это было чудо и милость Божия по молитвам батюшки. Она состоялась как врач (как говорят в народе — врач от Бога). В настоящее время ее нет в живых.
18 февраля 2001 года
Воспоминания Евгения Кабанова
Когда мы молимся в храме, то вслед за возгласами диакона многократно повторяем: «Подай, Господи». И только один раз пытаемся «дать» что-то и Богу, когда восклицаем: «Тебе, Господи!»
Мне кажется, нечто подобное совершается и в наших отношениях со священниками. Священник постоянно что-то делает для нас, он молится о нас, мы просим его о молитве за нас. А что мы делаем для него? Увы, слишком мало, а иногда совсем ничего.
Когда он уходит от нас в иной мир, мы нередко забываем о нем совсем, проявляя тем самым собственную черствость и неблагодарность.
Мне, мирянину, приходилось часто общаться со священниками с молодых лет. В 19 лет я приехал в Санкт-Петербург, чтобы поступить в технический институт. Это было в 1947 году, более полувека назад. Тайно от институтского начальства любил ходить на церковные богослужения. Особенно часто посещал Троицкий храм на улице Большая Спасская (теперь эта церковь давно снесена) и Князь-Владимирский собор на Петроградской стороне.
Как-то очень быстро священники замечали меня и затем внимательно и с большой любовью относились ко мне. И я проникался к ним сыновней любовью. О некоторых из них мне и хотелось рассказать сегодня.
В Троицком храме служили три священника. Кратко вспомню о них в нескольких словах.
Священник отец Борис Николаевский. В 1947 году он только что вернулся из ссылки. Было ему тогда около 70 лет. Он любил молиться о покойниках. Их имена он записывал в свои толстые книги и во время богослужения, как мне рассказывали, в алтаре прочитывал их полностью, поминая поименно всех покойников. Если мне приходилось встретиться с отцом Борисом вне храма, он неизменно спрашивал меня, был ли я в храме и были ли там покойники (надо сказать, что в С.-Петербурге очень принято завозить покойника в храм и оставлять его на ночь).
Отец Борис был прекрасным проповедником. По воскресеньям вечером в храме расставлялись скамьи для прихожан, и батюшка проводил так называемые беседы на церковные темы. На эти беседы съезжался верующий народ со всего С.-Петербурга.
В частных разговорах он и мне рассказывал много интересного. Как-то рассказал об известном церковном писателе Евгении Поселянине, с которым был в дружбе. Однажды о. Борис служит Литургию и вдруг видит в алтаре Поселянина, на теле которого были кровавые раны. Отец Борис знал, что Поселянин был арестован, но тут он понял, что писатель расстрелян. Мысленно спросил его: «Когда?» Поселянин указал на икону святого в алтаре. Незадолго перед этим был день памяти этого угодника Божия. Так отец Борис понял, в какой именно день был убит Евгений Поселянин.
Из книги «Дивеевские предания»
Евгений Поселянин — составитель «Подвижников благочестия» — перед кончиной жил в Петрограде. И вот видит он сон: звонят по телефону, а затем приходят ночью и уводят его. Проснулся утром и пошел к своему духовнику отцу Борису. Исповедался, приобщился Святых Таин. В ту же ночь сон сбылся буквально: позвонили по телефону, потом ворвались, обыскали и увели. Через некоторое время сестра узнала: расстрелян.
Она была неверующая и отпевать его не стала и никому из священников не сказала об этом.
Через какое-то время его духовник отец Борис служит в храме, выходит покадить на амвон и вдруг видит: стоит на клиросе Поселянин. Когда священник подошел поближе, тот раскрыл свой пиджак, и отец Борис видит у него на груди рану от пули.
Отец Борис спрашивает: «Когда это случилось?» В ответ Евгений Николаевич указывает на икону Трех Святителей. Священник говорит: «Мне надо кадить; подождите, я сейчас вернусь», — и уходит в алтарь. Когда вернулся, на клиросе уже никого не было. (Дивеевские предания. Изд. Спасо-Преображенского Валаамского монастыря. Православный паломник, М., 1996.)
Воспоминания Анастасии Михайловны Бодылевой
Отца Бориса я узнала в 1947 году. Была на акафисте Святителю Николаю в Никольском соборе. Там мне сказали, что на Большом Спасском (теперь пр. Непокоренных), в Лесном, служит отец Борис прозорливый. Я решила поехать, но враг рода человеческого не хотел меня допустить. Очень трудно я к нему попала. Я стала к нему ездить на его службы (среда, пятница — исповедь, суббота и воскресенье). Он взял меня в духовные дочери.
Отец Борис после службы (среда и пятница) давал советы. Как-то я подошла к нему, и он мне сказал: «Я тебе, Настенька, нашел жениха». Это было в 1952 году, и я ему ответила: «Я не пойду замуж». А он мне и говорит на это: «Твоему жениху 90 лет, а пока ты моя, я тебя никому не отдам».
После Всенощной мы, духовные чада, старались подойти под благословение к нему. И вот он при всех говорит мне: «Настенька уже невеста». И через 2 недели меня знакомят с семинаристом. А потом, когда приехала к нему на службу, он сказал: «Он тебе не жених». И тогда я все поняла. А этот семинарист взял у меня Библию и Жития святых, да так и не вернул.
А когда отец Борис болел после операции, я пришла к нему домой в день своего Ангела, и он мне сказал: «Как ты любишь своего духовного отца!». И еще сказал: «Тебя ожидают скорби и болезни». И как-то протяжно добавил: «Может быть, после всего этого будет и хорошее». И вот, видимо с этих слов, я перенесла 7 операций и сейчас страдаю щитовидкой, очень душит. Но надеюсь на милость Божию.
15 августа 1954 года отец Борис провел прощальную беседу. Первая часть беседы — о молитве Иисусовой; вторая часть — духовное завещание. Он сказал: «Твердо надейтесь на прощение и горько, горько плачьте». А еще просил так молиться:
1. Когда священник произносит слова «Приимите, ядите, Сие есть Тело Мое…», что хотите просите, тут Сам Господь, он все слышит, и кайтесь в эти минуты, грехи свои говорите, не пропустите эти минуты.
2. А когда будут петь «Тебе поем, Тебе благодарим…», помяните меня — живого или мертвого. И еще говорил: «Обо мне с чужими, не знающими меня, не говорите ни плохого, ни хорошего».
25 августа 1954 года отпевал отца Бориса епископ Роман, который сказал так: «Еще в это воскресенье ты наставлял свою паству, учил Иисусовой молитве, а сегодня ты уже ушел из этого мира». И еще епископ Роман сказал так: «Ты уже дома, а мы еще на пути». После похорон отца Бориса мы возвращались с кладбища, как с великого торжества: видимо, он свою духовную радость нам передал.
После смерти отца Бориса я приехала в Печоры, к отцу Симеону, — жениху, которого предсказал мне отец Борис, — 90-летнему старцу, который принял меня очень хорошо. Ездила до самой смерти о. Симеона, до 1960 года.
Воспоминания Наталии Андреевны Абаза
К батюшке я пришла в конце 1950 года. Привели меня к нему мои друзья, так как это был один из тяжелых отрезков моей жизни. Мне нужна была духовная поддержка. В то время я была очень далека от Церкви и совсем ничего не знала и не понимала в службе. Мама наша только сумела заложить в нас веру в Господа, благодаря которой мы, «дети врагов народа», во время войны открыто повесили в нашей комнатушке иконы. Но молитв я не знала, и ничего не читала, и не чувствовала в этом потребности.
По возвращении в Ленинград друзья старались привлечь меня к Церкви, стали водить в Никольский собор, приводить к исповеди. Но я была как-то вся съежена, оставалась совсем отчужденной, и сердце мое было наглухо закрыто.
И вот я попала на воскресную беседу Батюшки отца Бориса. Когда я увидела его — небольшого роста, с белыми пушистыми волосами, с такими добрыми и ласковыми глазами, то всей душой сразу потянулась к нему.
О чем шла беседа — я не знаю. Может, я плохо слушала и мало понимала, но все мое внимание было только обращено на него. Забыть я его уже не могла и в следующее воскресенье поехала в храм на беседу уже одна. Состояние мое было такое же. После беседы я никак не могла уйти из храма. Люди расходились, а было их — полная церковь, а я стояла и никак не могла решиться уйти.
Наконец, я увидела, что почти все разошлись, осталась группа женщин и девочек, которые были между собой знакомы. Я это почувствовала. Они дождались выхода Батюшки и вместе с ним вышли из храма. Я пошла за ними следом. До остановки трамвая было порядочное расстояние. Батюшка шел не торопясь. Они все окружили его. Разговор оживленный, даже веселый. Все радостные. Одна я шла в самом конце, на некотором расстоянии. Мне было так тяжело и так горько, но подойти к Батюшке я не могла. Чувствовала, что совсем чужая им.
Так мы дошли до остановки трамвая и стали ждать его. Пришла нужная нам «девятка». Американский вагон, впереди длинные сидения. Батюшку сразу посадили и обступили кругом плотным кольцом. Я села напротив на скамью, но в самый отдаленный край. Слезы стояли у меня в горле, и я боялась совсем разреветься. Вдруг ко мне подходит женщина, которую я заметила в их компании, и она говорит мне:
— Батюшка зовет вас.
Я совсем обомлела, но встала и пошла к нему. Меня сразу посадили около него. О чем он меня спрашивал, что я ему отвечала — я ничего не помню. Слезы душили меня.
Скоро я приехала на мою остановку, и со мной вышла еще женщина, Вера Николаевна. Оказалось, что мы живем в соседних домах. Батюшка поехал дальше, благословив нас. Вера Николаевна успокоила меня, рассказала мне о Батюшке, какой он ласковый и как с ним хорошо.
В воскресенье я пошла на Литургию, к исповеди. Исповедь была общая. Много народа. Но все время чувствовался взгляд Батюшки, полный жалости к нам и огромной любви. О чем шла исповедь и что говорил Батюшка — я не помню. Знаю только, что слез у меня и у всех стоящих вокруг меня было в преизбытке.
Больше уже от Батюшки отойти я не могла.
Жизнь моя была очень сложная и трудная. Окружающие любили меня, но многого во мне не понимали. Из-за этого бывали недоразумения, которые я очень переживала. Как-то прихожу к Батюшке в ужасном состоянии, говорю:
— Батюшка, мне очень плохо, я совсем каменная, ни слезинки не выдавить.
А он мне отвечает:
— Ну, иди сюда.
Взял мою голову, положил себе на плечико, прижал крепко… Слезы, конечно, сразу ручьем полились.
— Ну вот, а говоришь — каменная. Иди к Дедке, ведь ему все можно сказать, все пройдет.
И Батюшка мне всегда говорил, что я должна терпеть все неполадки и самое главное — хранить мир в доме и идти на компромиссы, даже в ущерб моим желаниям.
Однажды мои друзья, зная, что я уже духовная дочь Батюшки, попросили его через меня причастить больную даму, которая была очень требовательна к священникам и никого не хотела принять из тех, кого ей предлагали. Она услышала о нашем Батюшке и сказала, что хочет только, чтобы он пришел. Батюшка согласился, был у нее, и она осталась довольной и счастливой.
Прошло некоторое время. Я была дома. Вдруг раздается звонок. Я иду открывать — стоит девушка, которую я хорошо знала, Батюшкина духовная дочь. Она говорит:
— Батюшка у Веры Николаевны и хочет тебя видеть.
Неожиданность потрясающая, и я, счастливая, иду к ней. Приходим. Сидит Батюшка, улыбается, ласковый. Говорит:
— Ну-ка, примерь!
Мне дают новые туфли на шнурках, как раз по моей ноге, бежевенькие!..
Оказалось, что больная дама дала Батюшке 100 рублей. Он не хотел брать, но она настояла. Тогда он взял, сказав ей, что потратит на что-нибудь необходимое. И вот Батюшка, посоветовавшись с Верой Николаевной и той девушкой, купил мне туфли. Девушка эта, не зная точно моего адреса, только дом, сразу нашла нашу квартиру.
А как Батюшка смотрел на меня, когда я мерила эти туфли!!! И как я их любила!!!
Батюшка столько ласки и любви мне оказывал! Раз, мы шли к остановке трамвая, и я уже храбро старалась быть к нему поближе. А была я страшно худая, даже в больнице полежала с дистрофией. А Батюшка посмотрел на меня и говорит:
— Ты, когда едешь куда-нибудь, всегда короб с собой носи, как твои косточки рассыпятся, чтобы было куда сложить!
Батюшка, дорогой!
Как я благодарна Господу за то, что Он послал мне на жизненном пути такого Духовного Отца!
Теперь я могу подойти на исповедь к любому священнику, и к хорошему, и к такому, о котором наслушалась всяких небылиц. Батюшка научил меня почувствовать это таинство, что исповедуюсь я Самому Господу, а он, Батюшка, — только свидетель, который любит меня и жалеет.
И мы, все его духовные дети, любим его и вспоминаем. И забыть его никогда не сможем.
И бесконечно ему благодарны. Нашему Батюшке — Дедушке!!!
16 марта 2001 года, Санкт-Петербург
Воспоминания Еликониды Федоровны Зенковой
Это было в понедельник Страстной седмицы, в 1950 году. Я шла с занятий (училась на I курсе Лесотехнической Академии). На полпути от дома стояла маленькая Троицкая церковь на Большой Спасской (ныне пр. Непокоренных). В эту церковь ходила наша бабушка, жившая на Пискаревке, и мы с сестрой всю войну ходили. Я зашла в церковь. Начиналась утреня. И вот запели великое «Аллилуиа», то, которое еще в детстве меня потрясло, когда с мамой ходили в Великий четверг вечером слушать Двенадцать Евангелий Страстей Господних. А затем запели «Се Жених грядет в полунощи».
И вот по окончании службы вышел батюшка, седенький, со склоненной немножко набок головой, начал рассказывать о том, почему на утрене читали Евангелие о засохшей смоковнице, почему завтра (во вторник) будут читать о десяти девах. Он так хорошо, так глубоко все это объяснял, что в будущем, когда я сама стала служить в церкви псаломщиком, то по памяти объясняла своим певчим в деревне. На следующий день, во вторник, я опять забежала в церковь. Мне не терпелось послушать того старенького батюшку, что так все хорошо объясняет, без всякого пафоса, а так, будто бы просто с нами разговаривает. Так я стала постоянно ходить в эту церковь. Он еще очень хорошо все рассказывал о сущности Православия, обычно после акафиста в воскресение вечером. Удивили меня и его общие исповеди. Я совсем не знала, что перед Святым Причастием нужно поститься, а он говорил, что поститься нужно целую неделю, если причащаешься не в посту. Я узнала столько нового на исповеди. Он говорил, а люди каялись и плакали. Тут я увидела, что вокруг батюшки Бориса есть как бы некоторый коллектив людей, как я после узнала — его духовных детей. Я глядела на них, как на святых, боялась с ними говорить.
И вот через весь свой страх я тогда надумала все-таки пойти на исповедь и поговорить с батюшкой. Он в общей исповеди говорил, что нужно чаще причащаться, а мы у мамы причащались только в именины и один раз в Великий пост.
Что говорила я батюшке Борису на первой настоящей исповеди, не помню. Только помню, что он был такой радостный, сказал, чтобы я теперь всегда к нему ходила, дал мне 10 рублей и велел тут же пойти и всем нищим у церкви раздать по рублю. И для меня тоже это была величайшая радость — первый в жизни мой духовный отец. До этого батюшки принимали на исповеди, но никто обо мне не заботился. А батюшка Борис стал мне давать книги читать. Дал полное жизнеописание преп. Серафима Саровского. Я пришла в такой восторг от его подвигов, что страшно мне захотелось ему подражать. Но я жила в семье, да еще мама была такая строгая, что ничего нельзя было предпринять. Тогда решила я спать без подушки. Но убрать подушку тоже нельзя, попадет. Я просто не ложилась на нее, а мама ворчала: «Что за беспокойная! Вертится ночью, все где-то на середине кровати лежит!».
Отец Борис с нами поступал, как с маленькими детишками. Кончится Литургия Преждеосвященных Даров в посту, он сядет после службы на подоконничке на клиросе, а мы стоим в очереди тихонько и ждем. Чья очередь подойдет, тот тоже садится на подоконничке рядом с батюшкой. Он спрашивает, у кого какие вопросы. Подходили и старые, и семейные, и мы — школьники и студенты. Я, помню, спросила его, как быть мне? Вот люди все бедным раздавали. Мне ничего не жаль, ни шапочки, ни вышитых рукавичек — все бы раздала, да меня мама отругает. Батюшка сказал: «Вот когда будешь, деточка, самостоятельно жить, тогда и будешь все раздавать».
Еще пришла я к нему однажды и спросила, можно ли мне у Господа себе испытаний просить? Он ответил: «Что ты, деточка! Напросишь, да и не вынесешь их. Вот я перепишу тебе молитву святителя Филарета, митрополита Московского, там сказано: «Не смею у Тебя просить ни креста, ни утешения…». Он написал мне эту молитву, и этот листочек я храню уже 50 лет. С моими переездами он объехал со мной всю Россию. Чудная молитва святителя Филарета Московского!
А испытания все же начались. Уж очень мама восстала на меня: «Вот я говорю, не бегай в воскресенье вечером в церковь, хватит, что утром сходила, а ты все-таки бегаешь. Каждый, кто делает напротив, делает это, научаемый бесом. Значит, бес в тебе, коли не слушаешься». Вечером я ходила потому, что вечером после акафиста Батюшка Борис всегда такие прекрасные проповеди говорил. Но так как мама постоянно говорила, что во мне бес, я этому поверила. Пришла на исповедь и не только плакала, а прямо рыдала, что во мне бес. Он убеждал меня: «Деточка, да ты мне поверь, нет в тебе никакого беса. Маму слушаться во всем нужно, но в храм ты ходи и не бойся. Ведь и бесы требуют себе послушания». Когда я отошла от исповеди, какая-то старушка напала на меня: «Ты что, такая молоденькая — и так плачешь, какие там у тебя грехи? Грех так унывать и плакать».
Батюшка еще часто ругал старушек за то, что они как законники: то дергают молодых: «зачем встал на колени», то «почему не встал на колени». Он всегда говорил, чтобы не вмешивались не в свое дело: молится человек — и не нужно сбивать его с молитвы, на коленях он стоит или нет.
Никогда не забуду, как однажды после службы подошла моя очередь и я села рядом с Батюшкой на подоконничке. Я говорила ему, что мне нравится жизнь монашеская. Он говорил, что нет монастырей-то. Тогда были только два, что уцелели в Эстонии — Печоры и Пюхтицы. Но в них попасть почти не было возможности. «Ну, — говорит Батюшка, — вот я тебе книжечку принес: объяснение Литургии. Читай, может, дьяконицей будешь, а, может, и матушкой». Я говорю, что не хочу совсем замуж выходить. И тут он мне сказал: «Я буду за тебя молиться всегда, даже если после смерти во ад попаду, и во аде буду за тебя молиться». Этих слов я никогда не забуду.
Отец Борис был ласковым и заботливым батюшкой. Он как-то был для нас и дедушкой, и другом. Ему все-все можно было рассказать. Какие дивные службы были, когда он служил в нашей маленькой церкви в Лесном! Я стала чувствовать такое счастье в настоящей жизни, какого еще никогда не было у меня. Думала: в том, что прошло, всего тяжелого много было; что будет впереди — я не знаю. Но вот что сейчас, в настоящее время, я так счастлива, что не чувствую никаких обид. Что бы дома ни случилось, как бы меня ни ругали, как-то все это только по поверхности души скользило, а в душе было полное счастье. Бегу весной от Литургии Преждеосвященных Даров на занятия, кругом снег, лужи, солнышко весеннее. Душу переполняет счастье, и хотелось бы каждого встречного человека обнять, но так как этого сделать невозможно, я за каждого попадавшегося человека в душе молилась, желая ему большого счастья.
Помню, как 15 мая, в день его Ангела, привезла я отцу Борису из леса большой букет кассандры. Это болотное растение, очень рано весной цветет. А мы ходили в Охтинское лесничество на практику по весеннему паводку, там я и нарвала букет. Отец Борис давал некоторым духовным детям прозвища. Меня он звал «Лесной царь», девушку-ювелира — «Хозяйкой Медной горы».
Мне ездить с ним не приходилось. И жила-то я совсем в другой стороне, за Богословским кладбищем. Из церкви бежала домой через Богословское кладбище одна и пела во весь голос «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко…». И было мне после службы так хорошо, что лучше и желать не могла.
Четвертый курс моей учебы в Лесотехнической Академии был особенным. Вот тут-то вспомнились слова Батюшки Бориса, как он не велел просить у Господа испытаний, их можно не выдержать. А вот тут, на 4-м курсе, они сами пришли. Три года учились, видели у сестры моей цепочку на шее, знали, что носит крест, и никто нас не трогал. Учились обе с повышенной стипендией за отличную учебу. И вот в группе у сестры вдруг придрались. Потом вспомнили и обо мне. Кончилось все это тем, что нас «прописали» в газете «Смена», статья называлась «Биологи во Христе», хотели выгнать из Академии. Я не пишу никаких подробностей этого искушения, хочу только сказать об отце Борисе. Я пришла к нему, все рассказала и еще добавила, что очень тяжело сестре моей. Она дружила с сыном декана нашего факультета уже 3 года, а тут испугались родители ее друга, и все у нее рушится. Батюшка просил меня показать в храме, как выглядит моя сестра, и когда служил общую панихиду после обедни, сам подошел первый к ней, совсем незнакомой ему девушке, и так сумел поговорить с ней, что своей любовью и отзывчивостью к чужому горю покорил душу моей сестры, и ей сразу стало легче.
Еще помнится мне, как батюшка на проповеди говорил нам в отношении молитвенного правила. Все мы были людьми мирскими, и он нам правила не давал. Говорил, что, если даст правило и мы его выполним, то станем тщеславиться: вот, какие мы молитвенники. Если же не выполним правила, то будем сильно унывать. Он говорил, что пусть молитва будет от души, что молиться нужно столько, сколько душа просит или сколько время позволяет.
Последний год моей учебы я почти не видела отца Бориса. Когда я писала диплом, он очень болел. Но весной он пришел в храм. В июне я защитила диплом с отличием и принесла его в храм, показать батюшке. Он так радовался, как будто это был его диплом. Это было в июне 1954 года, а в августе он умер.
Вечная память тебе, дорогой наш Батюшка Борис. Второго такого в жизни нашей уже не было.
Воспоминания Николая Ивановича Кольцова
Прошло более 50 лет, и многое уже забыто, но поучения отца Бориса не забываются.
Отец Борис нес подвиг служения Богу, прекрасно понимая, что христианину необходимо не только петь Господу в разуме, что говорится в кондаке праздника Богоявления, но быть горячим, а не теплым.
Проповеди отца Бориса были ясны по содержанию и очень поучительны для всех, кто приходил в храм на службу.
Заботы отца Бориса о нашем спасении требовали не только назидательных проповедей, и поэтому он систематически проводил после окончания службы занятия с группой христиан. На этих занятиях отец Борис пояснял поучения святых отцов и обращал особое внимание на труды и творения свт. Феофана Затворника, свт. Игнатия (Брянчанинова), преп. Серафима Саровского, свт. Иоасафа Белгородского и других. Для расширения и закрепления наших познаний он давал читать или даже дарил книги духовного содержания.
Воспоминания Ивановой Надежды Алексеевны
Отца Бориса Николаевского я знала с 1950 года. Каждое воскресенье мы приезжали в Лесное и шли в храм на исповедь.
Батюшка учил креститься правильно — молитвенно. Всегда просил читать Иисусову молитву. Часто повторял: «Молитесь и спасайтесь — за вас молиться будет некому». Учил утром вставать и говорить: «Господи! Да будет сей день — днем милосердия Твоего».
Еще батюшка говорил:
«Человек стареет — душа молодеет…».
«Для любящих сердец пространства нет».
«Когда человек поднимается по духовной лестнице, он замечает каждый мельчайший грех, как пятнышко на белоснежной скатерти».
«Какое самое короткое покаяние?.. Согрешил — не буду».
«Маленькие грехи даже страшнее, чем большие, так как о больших мы помним и каемся всю жизнь, а маленькие забываем, а они накапливаются и тяжелым грузом ложатся на душу человека. Нераскаянные мелкие грехи тяжелее одного большого и губят человека».
Рассказывали, что отец Борис был духовно связан с блаженным иноком Владимиром, который любил бывать в Парголово и молиться в храме свт. Иоасафа Белгородского, где настоятелем служил отец Борис.
Однажды во время совершения службы отец Борис увидел инока Владимира как бы приподнятым от земли и стоящим на воздухе. Этот случай свидетельствует о глубине молитвы блаженного инока Владимира и духовной силе отца Бориса, поскольку не каждого Господь удостаивает видеть подобное.
Еще припоминается такой случай. Отец Борис служил благодарственный молебен дома у Ирины Петровны. Во время молитвы он стал подвигаться и как бы уступать кому-то место. А после молебна сказал, что вместе с нами молилась их усопшая мама.
На одной из проповедей он сказал: «Вы — моральные мученики. Моральное мученичество выше физического перед Богом. Моральное мученичество должно быть сопряжено с кротостью и не озлобленностью, тогда этому мученичеству есть цена». Батюшка, видимо, имел в виду безбожное окружение, в котором мы жили.
Как-то после войны шел отец Борис с хлебцем по Лиговке. К нему подошел Виктор, брат Ирины Петровны, умерший в 1943 году, и сказал: «Спасибо, отец Борис, что вы молитесь за меня…», и стал невидим.
Перед проповедью батюшка пел с нами молитву: «Яко посреде учеников Твоих пришел еси, Спасе, мир даяй им, прииди к нам и спаси нас!» В эти минуты ощущалось сильное единение всех молящихся и близость небесной благодати.
В Пасху мы все стояли в коридорчике, батюшка с нами со всеми христосовался. Это были счастливые минуты нашей жизни! На последнюю проповедь батюшка вышел со словами: «Иду и думаю: последний раз выхожу к вам». Мы все заплакали, а он так был тронут, всех успокаивал и сказал, чтобы мы приходили к нему на могилку, и он будет нас так же слышать, как сейчас.
Смерть батюшки. Батюшке стало плохо, он упал лицом на пол, раскинув руки крестом… Отпевал батюшку епископ Роман. Я поцеловала батюшкину ручку — она была мягкая и теплая. Когда батюшку похоронили, на могилке было море цветов. Я взяла один цветочек, который храню у себя до сих пор.
Сентябрь 2003 года
Письма схимонахини Пюхтицкого монастыря м. Евстафии Ариадне Александровне Ладыгиной
1. 20 июня, воскресенье, поздно вечером (23 ч. 30 мин.)
Ариаднушка, милая, милая, родная, благодарю тебя за письмецо, очень, очень благодарю. Мне дорого и радостно слышать об отце Борисе, дорогом Батюшке нашем.
Хорошее интересное сведение о нем ты написала, я об этом не читала. И пасхальное письмецо твое я получила, не ответила тебе, так как уже предварила тебя своим поздравлением и не думала, что ты будешь сомневаться в получении мною твоего поздравления. Теперь ты еще полнее все описала, с добавлением о твоей поездке с Наташей на место служения нашего Батюшки и о посещении могилки отца Серафима Вырицкого. Радостно слышать, что на месте служения отца Бориса строится храм один и другой намечается, место его жительства и служения прославляется.
Я только как-то от Александры Борисовны — монахини Германы (теперь покойной) услыхала, что отец Борис служил в Михайловке, а что и жил там же — только от тебя узнала. Ведь я тебя просила написать о Батюшке, будучи уверена, что ты о нем что-то знаешь и могла бы узнать от той же Ольги Борисовны.
Я о его жизни мало что знаю. Услыхала, что в Лесном служит замечательный, высокодуховный Батюшка. И поехала. Помню, стою у образа Святой Троицы (помнишь? большой образ Святой Троицы справа на стене?). В какой-то момент (не помню, в какой, — когда это было надо), Батюшка вышел из алтаря и пронзил меня своим взглядом… И что я пережила?.. И я потянулась в Лесновскую церковь. И только туда.
Проникновенное служение, причем слезное, проповеди, воскресные духовные беседы, исповедь, вызывающая глубокое покаяние, — все это меня захватило. Бывает, человек одарен каким-то одним талантом. Господь так щедро одарил Батюшку столькими талантами! И дар молитвы (!), и дар слез (!!!), и дар слова (!!!), и дар вызывать покаяние. Все это он имел и нам давал, что ценно. С ним мы молились, с ним мы плакали, с ним мы каялись. Так, как было с ним, уже после него такого не было.
В монастырь я стремилась и имела намерение в 1952 году осуществить это желание. Батюшка сказал: «Катенька, пока я жив, живи здесь, а когда я помру, пойдешь в монастырь и будешь за меня молиться». И я не жалею, что так было. Самое дорогое время было с ним.
Мне хотелось бы еще и еще с тобой делиться, но уже половина первого.
Помнишь, как мы с тобой беседовали, когда ты у нас оставалась ночевать? И на могилке у о. Серафима когда-то мы были с тобой вместе. Слышно было, что о. Серафим перед своей кончиной говорил: «А теперь будете ходить к о. Борису». Сейчас мне подарили книгу об о. Серафиме 1999 года выпуска. Хорошая.
Прости меня. Прошу св. молитв.
Грешница М. Е.
2. 18 сентября, суббота
Решила воспользоваться оказией и заранее поздравить тебя, милая Ариаднушка, с Днем твоего Ангела.
Теперь нам, в нашем возрасте, необходимо пожелать от Господа помощи в несении наших немощей и болезней и терпения их. Тобой в Тебе дай жить нам, Господи!
Деток и внучат с дорогой именинницей!
Мне приятно получать твои письма с воспоминанием о Батюшке Борисе. Рада была слышать, что Оптина Пустынь имеет намерение собрать материал и издать жизнеописание Батюшки. Думаю, у них настоящего образа его не получится. По беседам и проповедям не удастся его составить.
Батюшка конспектировал свои проповеди и беседы, но произносил их далеко не по ним — это были только вехи.
Речь его имела духовную силу, ярко выразительную. Голос звонкий, красивый (тоже духовный или одухотворенный), проникал в глубь души. Проповедь его — это пламень огня. Она несла жизнь. У него — примеры, примеры… из жизни примеры. Анализ — и синтез. Это можно понять из одной его последней беседы, которую я записала сразу, придя домой. После переписала им заранее написанную — это две разные беседы. Столько нового, другого, столько примеров.
Да, это дар от Бога и личная религиозность и благочестие.
Литургия. Он служил со слезами, он в ней преображался. И нам давал плакать… Это жизнь была…
Исповедь. Он не читал, перечисляя по книжке заповеди. Каждый раз у него исповедь строилась по-разному, по-новому. Он раскрывал жизнь последовательно заповедям. На исповеди шла жизнь на кухне, в трамвае, во встречах, взаимоотношениях людей.
Здесь батюшка судья, судья грозный… Помню: лежишь ниц на полу, сознавая себя в аду… С таким страхом потом идешь на отпуст — и встретишь любовь и всепрощение… Расходятся грешники — и пол весь мокрый от слез…
У нас на кладбище похоронена Зоя Михайловна Клементьева — педагог, ленинградская. Она рассказывала мне: «Зашла случайно в раскрытые двери храма (в пристройку), в это время Батюшка вел исповедь. Встала, как вкопанная, не могла сдвинуться с места, и вышла из храма верующей».
Батюшка особенно много и усердно молился за усопших. Когда я навестила больного [о. Бориса] незадолго до его кончины, он мне сказал: «Катенька, вот я сижу, а покойнички идут, идут… кланяются и благодарят меня за молитвы…».
Батюшка часто напоминал нам, чтоб давать милостыню, но искать таких, которые нуждаются и не смеют просить. Об этом часто я слышала.
…Прости меня. Прошу святых молитв.
Грешн. Евстафия
P.S. Книга эта, к сожалению, уже стала почти библиографической редкостью. Не выложена она и в интернете (за исключением как раз последней беседы, ее там можно найти). Но к тем отрывкам, которые я разместила в своем дневнике, хочу добавить обстоятельную рецензию Людмилы Ильюниной «Свидетельство о вере» (http://ruskline.ru/analitika/2003/11...sa_nikolaevsko) и статью «Протоиерей Борис Николаевский» (http://www.tayninskoye.ru/voskresnye...olaevskii.html), где приведено полностью предисловие составителей «Духовных бесед», С.Н. Корытина и Н.Б. Егоровой, — «Жизненный путь отца Бориса».