Вера
В тот праздничный день (на Крещение Господне) я пришла в храм рано и, поклонившись иконам и поставив свечи, села на свое обычное в последнее время место – скамейку у входа в придел св. Иоанна Воина. И через какое-то время увидела с трудом идущую на больных ногах к этой же скамье Веру Александровну, бывшую нашу свечницу, в сопровождении сестры, Лидии Александровны, тоже служившей у нас в Соборе, и тоже свечницей. Теперь же они, по немощам телесным, бывают в храме лишь по большим праздникам. Знакомы мы, что называется, «шапочно», но я всегда рада видеть этих приветливых и доброжелательных людей.
...Умостившись на скамейке и отдышавшись немного, Вера Александровна, как всегда, приветливо поздоровалась со мной, а потом сказала: «Я уже отцу Г. успела исповедаться, он ведь всегда рано приходит, и вот я его спросила, надо ли мне молиться о своих крестниках и как, я ведь даже имен их не знаю...» И, прочитав на моем лице безмолвный вопрос, пояснила: «Нет, я, конечно, о своих-то крестниках молюсь, но я про других "крестников" – партийцев, которых когда-то тайно крестила. И отец Г. мне сказал: "Молитесь, матушка, так: Помяни, Господи, всех, кому я помогла креститься, имена их Ты веси». «Столько всего было, если рассказать-то!» – добавила она, помолчав.
И я ей сказала: «Вера Александровна, знаете что: давайте мы с вами встретимся, и вы мне, что сможете, расскажете! Вот мы с вами скоро уйдем, и всё это уйдет вместе с нами… Вы бы не дали мне свой телефон?» – «Да вы знаете, не хочется как-то все это ворошить… Такая жизнь была тяжелая!..»
Уже начались часы, исповедь, и, извинившись, я отошла… Пока меня не было, на мое место села пожилая женщина с костылями, и я перебралась в другой угол храма. А уже после Причастия, отходя от столика с запивкой, я снова увидела Веру Александровну и по ее взгляду поняла, что она что-то хочет мне сказать. И, когда я подошла, она сказала: «Знаете что, запишите мой телефон! Я сразу-то как-то растерялась… Запишите!» И я записала. Взяла благословение на это «интервью» у отца Константина, он с радостью его дал. Но скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается: дела, нездоровье, душевные нестроения... И вот, наконец, на днях я к ней выбралась.
Мне одна добрая душа подарила когда-то диктофон, и я, не надеясь на свою память, хотела было его взять, но потом подумала, что диктофон может лишить рассказ естественности, загипнотизировать рассказчика
, держать же его тайно в сумке тоже не хотелось – и я просто взяла с собой ручку и тетрадь, где и записала, конспективно, намётками, то, что рассказала мне христианка с таким многозначным именем: Вера... И, когда стала свои намётки «разворачивать», оказалось, что я всё прекрасно помню: рассказ этот, как всё безыскусно подлинное, легко лег на душу. За день до того, к тому же, расчищенную исповедью.
На исходе Пасхальной ночи... (Фото из архива прот. Константина Пархоменко.)
Я заводской девчонкой была, когда мой будущий муж начал за мной ухаживать. Приходил меня встречать к проходной… Но у меня душа к нему не лежала. И он маму просил меня уговорить. А она сказала: «Без венца не отдам!» А он был военный – и не испугался венчания! Пришлось согласиться…
Венчались мы в Никольском соборе, при закрытых дверях, без хора, без дьякона. Кроме нас, были только бабушка да мама. Да еще схимница Мария, она при храме жила, ночевала под прилавком у свечниц… Венчал отец Александр, фамилию, правда, не помню.
Было это в пятьдесят втором. Вскоре мужа отправили служить в Германию, а я осталась здесь: в то время еще был жив Сталин, а при нем жен военнослужащих заграницу не выпускали. Но в 54-м пришлось ехать. Так тяжело мне было с мужем жить, что через год я пришла к командиру полка, просить разрешения уехать. И вы знаете, что он сказал? Я до сих пор этому поражаюсь: командир полка, в то время… «Венчанная? Так и живи, и неси свой крест!» (Скажу сразу: у меня все-все венчанные – и дети, и племянница, и внуки!)
И я несла свой крест. Мне туда, в Германию, схимница Мария прислала крест и иконочку Николая Чудотворца. Так со Святителем Николаем мы потом везде и проездили. Сейчас, подождите, я вам ее покажу…
И Вера Александровна принесла мне из другой комнаты, где большой семейный иконостас (она живет вместе с дочкой, тоже Верой, работающей у нас в Соборе, и с внучкой), эту иконочку – эмалевую, в тяжеленькой латунной (?) оправе, с удивительной надписью изящным курсивом на обороте: «Буди милость Божия всегда на ней».
...Я этой схимнице, когда венчались, ничего не говорила, а ей, видно, что-то открылось, потому что, как мне потом передали, она сказала: «Она будет нести тяжелый крест!»
...Потом мужа демобилизовали. Во время войны он бежал из немецкого плена босиком по снегу, и вот спустя годы у него стали отмирать пальцы на ногах, и одну ногу пришлось отнять. Его демобилизовали, и мы вернулись в Ленинград. Потом ему и вторую ногу отняли, до колена…
Мама моя работала в Никольском соборе: продавала свечи и шила облачения: поручи, епитрахили – для бедных батюшек. Я от нее тоже этому научилась. И в 78-м году одна моя подруга взяла меня в Лавру, шить облачения. А потом серьезно заболела одна свечница, и меня взяли на ее место.
Работать было тяжело: свечница, рядом с которой меня поставили, постоянно ко мне придиралась, жаловалась на меня. А там, над входом в помещение, куда мы сдавали деньги, был очень красивый образ Спасителя. И вот как-то раз я вижу сон: подхожу я к этой двери, и сверху ко мне спускается Господь. И я Ему говорю: «Господи, я всю жизнь с Тобой! Никогда никому не делала подлости. Так почему же мне такое?» И Он спускается и кладет мне руку на голову: «Оставайся такой, какая есть». Так с Его благословением я проработала в Лавре двадцать лет.
...Я там на требах работала. И многие ко мне подходили и потихоньку просили с батюшкой договориться, чтобы покрестил. Тайно, конечно, при закрытых дверях: всё больше партийцы подходили. Спрашиваю: «А почему вы ко мне-то с этим?» – «А у вас лицо доброе!»
...Подходит как-то раз мужчина со скорбным таким лицом. Оказывается, погиб сын, студент. Ехал куда-то с ребятами, и его электричка сбила. Заочно его отпели. И вот снится он отцу и говорит: «Папа, как ты от меня далеко! И какой-то ты черный…» Мальчик-то, оказывается, был крещен где-то на Украине, а папа – некрещеный, вот сын и видел его черным. «Вам надо креститься», – говорю ему. «Не могу…» – «Вы ХОТИТЕ креститься?» – «Очень!» – «Сейчас пойду, договорюсь с батюшкой».
...А однажды подходит ко мне молодая беременная женщина и говорит, что приехала откуда-то с Дальнего Востока специально чтобы окреститься! Такое время было... Я иду к батюшке, отцу А. Он идет к этой женщине, а через минуту возвращается ко мне и говорит: «Не буду я ее крестить! Молитв не знает, ничего не знает! Не буду». И ушел в алтарь. А откуда ей и знать? Молитвословов-то почти не было и у нас, а уж тем более там, где она жила. О Евангелии нечего и говорить. А тогда еще владыка Мелитон, архиепископ, жив был. Уже не служил, совсем старенький, но каждый день, рано утром, приходил пешочком в собор, он неподалеку, в Духовной Академии, жил. Я – к нему: «Владыко, помогите, отец А. не хочет беременную женщину крестить, говорит – ничего о вере не знает. А у меня душа не позволяет ее ни с чем отправить! А если с ними что случится?..» «Пойду, поговорю», – говорит владыка и уходит в алтарь. Вскоре выходит отец А.: «Ну что, нажаловалась?» «Да я же по-матерински, – говорю, – не могу их так вот отпустить!» – «Ну, сейчас мы их по-матерински и окрестим!»
...Но особенно мне запомнился такой Тимофей. Пришел однажды мужчина: «Хочу подать жертву большую. И с батюшкой поговорить. Покаяться хочу». Кем он был, я не знаю, но он очень много помогал храму, очень! Приходил и говорил: «Веруня, покаяться надо! Позови батюшку». Причащался ли, не знаю, но один раз даже соборовался. А потом как-то прибегает и говорит: «Веруня, я умираю!» – «Да что с вами, Тимофей? Вы же человек богатый, найдите хорошего врача!» Но больше я его не видела. А потом пришла его сестра и сказала, что Тимофей умер, но хоронить его не на что. Так и не знаю, как это могло случиться – чтобы денег нисколько не осталось. Заочно отпели, предали земле. Вспоминаю его часто и поминаю, хотя почему – и сама не знаю…
...Однажды подошла ко мне монахиня, мы с ней разговорились, и я хотела подарить ей лампадного масла, но она ответила, что лучше послать его ее старцу. Так я и сделала. И потом… этот старец благословил меня уйти из Лавры. Не раз я хотела уйти, но батюшки не благословляли. Отец Иоанн Преображенский (знаете, у него сын, Николай, протоиереем в Казанском соборе?) не благословлял, и отец Иоанн Варламов. Ну, а потом у меня ноги стали сильно болеть: двадцать лет отстоять на сквозняках... Тут меня и благословил тот старец. И я перешла в другой Свято-Троицкий собор, Измайловский. И там проработала еще почти десять лет. Ну, а теперь вот ноги не ходят…
...Но столько и светлого вспоминается! Я ведь еще с 85-го каждый год обязательно соборуюсь. Это теперь все совершается открыто, соборуется сразу двести-триста человек. А тогда, в 80-х, мы соборовались тайно. Это были частные соборования. Собирались у кого-нибудь на квартире, вместе с батюшкой, и соборовались. Молились на коленях... Всё было очень глубоко!.. А потом – была трапеза. Заранее готовили праздничный постный стол: борщи, пироги, кто что мог, ну, и, конечно, на стол ставилась бутылочка кагора… И это всё был такой праздник! Мы так его и называли: Первая Пасха!
...Ну, а теперь пойдемте чайку попьем, печение мое попробуете! Я, когда муж на погранзаставе служил, в горах, все время такие пирожки пекла. Солдатиков подкармливала. Придут с дозора, холодные, голодные, – а я им сразу пирожков! Горячих!
В тот праздничный день (на Крещение Господне) я пришла в храм рано и, поклонившись иконам и поставив свечи, села на свое обычное в последнее время место – скамейку у входа в придел св. Иоанна Воина. И через какое-то время увидела с трудом идущую на больных ногах к этой же скамье Веру Александровну, бывшую нашу свечницу, в сопровождении сестры, Лидии Александровны, тоже служившей у нас в Соборе, и тоже свечницей. Теперь же они, по немощам телесным, бывают в храме лишь по большим праздникам. Знакомы мы, что называется, «шапочно», но я всегда рада видеть этих приветливых и доброжелательных людей.
...Умостившись на скамейке и отдышавшись немного, Вера Александровна, как всегда, приветливо поздоровалась со мной, а потом сказала: «Я уже отцу Г. успела исповедаться, он ведь всегда рано приходит, и вот я его спросила, надо ли мне молиться о своих крестниках и как, я ведь даже имен их не знаю...» И, прочитав на моем лице безмолвный вопрос, пояснила: «Нет, я, конечно, о своих-то крестниках молюсь, но я про других "крестников" – партийцев, которых когда-то тайно крестила. И отец Г. мне сказал: "Молитесь, матушка, так: Помяни, Господи, всех, кому я помогла креститься, имена их Ты веси». «Столько всего было, если рассказать-то!» – добавила она, помолчав.
И я ей сказала: «Вера Александровна, знаете что: давайте мы с вами встретимся, и вы мне, что сможете, расскажете! Вот мы с вами скоро уйдем, и всё это уйдет вместе с нами… Вы бы не дали мне свой телефон?» – «Да вы знаете, не хочется как-то все это ворошить… Такая жизнь была тяжелая!..»
Уже начались часы, исповедь, и, извинившись, я отошла… Пока меня не было, на мое место села пожилая женщина с костылями, и я перебралась в другой угол храма. А уже после Причастия, отходя от столика с запивкой, я снова увидела Веру Александровну и по ее взгляду поняла, что она что-то хочет мне сказать. И, когда я подошла, она сказала: «Знаете что, запишите мой телефон! Я сразу-то как-то растерялась… Запишите!» И я записала. Взяла благословение на это «интервью» у отца Константина, он с радостью его дал. Но скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается: дела, нездоровье, душевные нестроения... И вот, наконец, на днях я к ней выбралась.
Мне одна добрая душа подарила когда-то диктофон, и я, не надеясь на свою память, хотела было его взять, но потом подумала, что диктофон может лишить рассказ естественности, загипнотизировать рассказчика
На исходе Пасхальной ночи... (Фото из архива прот. Константина Пархоменко.)
Я заводской девчонкой была, когда мой будущий муж начал за мной ухаживать. Приходил меня встречать к проходной… Но у меня душа к нему не лежала. И он маму просил меня уговорить. А она сказала: «Без венца не отдам!» А он был военный – и не испугался венчания! Пришлось согласиться…
Венчались мы в Никольском соборе, при закрытых дверях, без хора, без дьякона. Кроме нас, были только бабушка да мама. Да еще схимница Мария, она при храме жила, ночевала под прилавком у свечниц… Венчал отец Александр, фамилию, правда, не помню.
Было это в пятьдесят втором. Вскоре мужа отправили служить в Германию, а я осталась здесь: в то время еще был жив Сталин, а при нем жен военнослужащих заграницу не выпускали. Но в 54-м пришлось ехать. Так тяжело мне было с мужем жить, что через год я пришла к командиру полка, просить разрешения уехать. И вы знаете, что он сказал? Я до сих пор этому поражаюсь: командир полка, в то время… «Венчанная? Так и живи, и неси свой крест!» (Скажу сразу: у меня все-все венчанные – и дети, и племянница, и внуки!)
И я несла свой крест. Мне туда, в Германию, схимница Мария прислала крест и иконочку Николая Чудотворца. Так со Святителем Николаем мы потом везде и проездили. Сейчас, подождите, я вам ее покажу…
И Вера Александровна принесла мне из другой комнаты, где большой семейный иконостас (она живет вместе с дочкой, тоже Верой, работающей у нас в Соборе, и с внучкой), эту иконочку – эмалевую, в тяжеленькой латунной (?) оправе, с удивительной надписью изящным курсивом на обороте: «Буди милость Божия всегда на ней».
...Я этой схимнице, когда венчались, ничего не говорила, а ей, видно, что-то открылось, потому что, как мне потом передали, она сказала: «Она будет нести тяжелый крест!»
...Потом мужа демобилизовали. Во время войны он бежал из немецкого плена босиком по снегу, и вот спустя годы у него стали отмирать пальцы на ногах, и одну ногу пришлось отнять. Его демобилизовали, и мы вернулись в Ленинград. Потом ему и вторую ногу отняли, до колена…
Мама моя работала в Никольском соборе: продавала свечи и шила облачения: поручи, епитрахили – для бедных батюшек. Я от нее тоже этому научилась. И в 78-м году одна моя подруга взяла меня в Лавру, шить облачения. А потом серьезно заболела одна свечница, и меня взяли на ее место.
Работать было тяжело: свечница, рядом с которой меня поставили, постоянно ко мне придиралась, жаловалась на меня. А там, над входом в помещение, куда мы сдавали деньги, был очень красивый образ Спасителя. И вот как-то раз я вижу сон: подхожу я к этой двери, и сверху ко мне спускается Господь. И я Ему говорю: «Господи, я всю жизнь с Тобой! Никогда никому не делала подлости. Так почему же мне такое?» И Он спускается и кладет мне руку на голову: «Оставайся такой, какая есть». Так с Его благословением я проработала в Лавре двадцать лет.
...Я там на требах работала. И многие ко мне подходили и потихоньку просили с батюшкой договориться, чтобы покрестил. Тайно, конечно, при закрытых дверях: всё больше партийцы подходили. Спрашиваю: «А почему вы ко мне-то с этим?» – «А у вас лицо доброе!»
...Подходит как-то раз мужчина со скорбным таким лицом. Оказывается, погиб сын, студент. Ехал куда-то с ребятами, и его электричка сбила. Заочно его отпели. И вот снится он отцу и говорит: «Папа, как ты от меня далеко! И какой-то ты черный…» Мальчик-то, оказывается, был крещен где-то на Украине, а папа – некрещеный, вот сын и видел его черным. «Вам надо креститься», – говорю ему. «Не могу…» – «Вы ХОТИТЕ креститься?» – «Очень!» – «Сейчас пойду, договорюсь с батюшкой».
...А однажды подходит ко мне молодая беременная женщина и говорит, что приехала откуда-то с Дальнего Востока специально чтобы окреститься! Такое время было... Я иду к батюшке, отцу А. Он идет к этой женщине, а через минуту возвращается ко мне и говорит: «Не буду я ее крестить! Молитв не знает, ничего не знает! Не буду». И ушел в алтарь. А откуда ей и знать? Молитвословов-то почти не было и у нас, а уж тем более там, где она жила. О Евангелии нечего и говорить. А тогда еще владыка Мелитон, архиепископ, жив был. Уже не служил, совсем старенький, но каждый день, рано утром, приходил пешочком в собор, он неподалеку, в Духовной Академии, жил. Я – к нему: «Владыко, помогите, отец А. не хочет беременную женщину крестить, говорит – ничего о вере не знает. А у меня душа не позволяет ее ни с чем отправить! А если с ними что случится?..» «Пойду, поговорю», – говорит владыка и уходит в алтарь. Вскоре выходит отец А.: «Ну что, нажаловалась?» «Да я же по-матерински, – говорю, – не могу их так вот отпустить!» – «Ну, сейчас мы их по-матерински и окрестим!»
...Но особенно мне запомнился такой Тимофей. Пришел однажды мужчина: «Хочу подать жертву большую. И с батюшкой поговорить. Покаяться хочу». Кем он был, я не знаю, но он очень много помогал храму, очень! Приходил и говорил: «Веруня, покаяться надо! Позови батюшку». Причащался ли, не знаю, но один раз даже соборовался. А потом как-то прибегает и говорит: «Веруня, я умираю!» – «Да что с вами, Тимофей? Вы же человек богатый, найдите хорошего врача!» Но больше я его не видела. А потом пришла его сестра и сказала, что Тимофей умер, но хоронить его не на что. Так и не знаю, как это могло случиться – чтобы денег нисколько не осталось. Заочно отпели, предали земле. Вспоминаю его часто и поминаю, хотя почему – и сама не знаю…
...Однажды подошла ко мне монахиня, мы с ней разговорились, и я хотела подарить ей лампадного масла, но она ответила, что лучше послать его ее старцу. Так я и сделала. И потом… этот старец благословил меня уйти из Лавры. Не раз я хотела уйти, но батюшки не благословляли. Отец Иоанн Преображенский (знаете, у него сын, Николай, протоиереем в Казанском соборе?) не благословлял, и отец Иоанн Варламов. Ну, а потом у меня ноги стали сильно болеть: двадцать лет отстоять на сквозняках... Тут меня и благословил тот старец. И я перешла в другой Свято-Троицкий собор, Измайловский. И там проработала еще почти десять лет. Ну, а теперь вот ноги не ходят…
...Но столько и светлого вспоминается! Я ведь еще с 85-го каждый год обязательно соборуюсь. Это теперь все совершается открыто, соборуется сразу двести-триста человек. А тогда, в 80-х, мы соборовались тайно. Это были частные соборования. Собирались у кого-нибудь на квартире, вместе с батюшкой, и соборовались. Молились на коленях... Всё было очень глубоко!.. А потом – была трапеза. Заранее готовили праздничный постный стол: борщи, пироги, кто что мог, ну, и, конечно, на стол ставилась бутылочка кагора… И это всё был такой праздник! Мы так его и называли: Первая Пасха!
...Ну, а теперь пойдемте чайку попьем, печение мое попробуете! Я, когда муж на погранзаставе служил, в горах, все время такие пирожки пекла. Солдатиков подкармливала. Придут с дозора, холодные, голодные, – а я им сразу пирожков! Горячих!