Частички бытия...
«У вас поют тридцать третий псалом?»
«У вас поют тридцать третий псалом?»
«Кушают!» – вдруг слышу у себя за спиной молодой мужской голос, а потом замечаю стаю голубей, что-то дружно клюющих, и мальчика лет шести, уже изготовившегося хлопнуть в ладоши, чтобы их спугнуть, и тогда бы они захлопали крыльями и улетели. «Андрей! Кушают! – повторяет мужчина. – Ты же не любишь, когда тебе мешают кушать?» Мальчик молча отходит.
Рано утром выхожу на лестницу и, закрывая дверь квартиры, слышу вежливое: «Здравствуйте!» На пол-этажа ниже, под лестничным окном, лежит прямо на каменном полу молодой мужчина. Прилично одетый. «Здравствуйте!» – говорю и я, и, пока закрываю дверь, он сообщает: «Вот, пустили меня здесь переночевать, спасибо!» И продолжает, с непринужденно светской интонацией: «Не скажете, сколько времени?» «Двадцать минут восьмого», – отвечаю я, обернувшись к нему, и вижу, что возле него рассыпана мелочь, видимо, вывалившаяся из карманов, когда он укладывался спать, и он ее терпеливо собирает. Вызываю лифт, и уезжаю. Мне его жалко, как всегда жалко тех, кто так вот собою распорядился, но «Всего доброго!» все же не говорю. Только – про себя: «Помоги ему, Господи…»
Иду из храма погожим солнечным деньком. И вдруг слышу: «Во имя Отца…» – и, повернувшись на звук, вижу живописного (кто-то уже отмечал, что наши «бомжи» выглядят не хуже парижских клошаров) пожилого «бомжа», сидящего на подоконнике бывшего Манежа, а ныне «Техношока», а затем слышу: «…и Сына…». Но это уже не он, а его сотоварищ. И, повернувшись друг к другу и наставительно подняв указательные пальцы, согласным дуэтом заканчивают: «…и Святаго Духа! Аминь!» У одного из них – замечательно красивый бас. Ему бы в наш Троицкий, по соседству
. В нашем хоре есть бас, но чтобы так красиво окрашенный, с таким благородным бархатцем, как у этого, не знаю даже, как его назвать… бывшего кого? Вот опять же… Что, Господи, случается с людьми Твоими?..
Господи! Им про Русскую Голгофу (Соловки) только что рассказали, а они – опять про брюки-юбки. Уже (за 2 недели) – более 2500 просмотров и около 100 комментариев… Того и гляди, будет побит другой рекорд: 12 000 просмотров и тоже 100 комментариев к теме… «О платках и шляпах»...
Преображение Господне… Это в храме. А в мiру кругом видишь и слышишь: Яблочный спас!
В псковской деревне Никулино: у 85-летней Наташи (так она себя называла, игнорируя отчество) гостила дочка, моя тезка. И вот у этой Наташи день рождения – 19 августа! «Как хорошо! Родиться в праздник Преображения Господня!..» – сказала я, когда зашла речь о близящемся дне рождения. «Какое еще преображение?! Яблочный спас!» – гневно воскликнула дочка…
Прекрасное по четкости высказывание игум. Петра (Мещеринова): «Все церковное, к чему прикасается язычество, профанируется и опошляется, так что многие люди под Церковью понимают не Христа и христианскую жизнь, а Масленицу, Красную горку, яблочные и прочие «Спасы», «народные приметы» и тому подобные вещи. Вдумайтесь, дорогие читатели: может ли наше спасение быть «медовым»? Можно ли Господа нашего Иисуса Христа назвать «яблочным»? Вот это и есть самый настоящий лубок – когда вместо серьезного разговора о самых значимых и важных для всех людей вещах – о счастье, о смерти – мы говорим о куличах и пасхах...»
Вот ведь не ищу и не прошу чудес. А они сами… словно с неба сваливаются... Давно-давно собиралась разобраться с одним вьющимся растением, стебли которого частью запутались друг в друге, частью засохли, но все никак не доходили руки. И вот, наконец, дошли (как, кстати, и до многого другого, что я связываю с недавним появлением у меня в доме иконочки Архангела Варахиила, которому молятся о благочестии в доме и помощи в житейских делах…). И, снимая растение с высоко висящей книжной полки, я увидела на ее торце иконку Спаса Нерукотворного, подаренную мне лет 10 назад и тогда же там укрепленную. Не так давно развернула свой диван по-другому, и во многих отношениях это оказалось лучше, но, увы, теперь, ложась спать, я не могла видеть этот образ и прощаться с ним на ночь, как все эти десять лет. И тоже всё «руки не доходили» взять его в другое место, а тут – дошли. И я осторожно его сняла и нашла для него новое место, еще более «уместное». Но в чем же чудо? А в том, что, только проделав это всё, я сообразила: ведь сегодня – 29 августа... Спаса Нерукотворного!
Душа моя переживала в те дни очередной период сухости и сомнения в подлинности своей веры: время от времени мне начинает казаться, что вся моя вера – от головы. «Я с тобой», – словно сказали мне. Ну, значит, и я с Тобой…
В другой моей жизни, нет – в другой… эпохе моей жизни бывали времена, когда я ждала писем. И по нескольку раз в день заглядывала в почтовый ящик на лестнице у нас на Марата. И часто повторялся один и тот же сон: открываю ящик, он доверху набит письмами и какими-то извещениями, и вот нахожу среди них то, заветное, долгожданное письмо, но, едва вскрыв конверт, просыпаюсь.
Я давно уже ни от кого не жду писем. Получаю их, правда, и сегодня, в интернете, но они совсем другого свойства, чем те, что я ждала когда-то
. Однако тот сон время от времени снится и сегодня. Вот и опять: все тот же почтовый ящик на Марата, со все так же сломанной дверцей, и кто-то протягивает мне целый ворох писем. Бережно, с благодарной улыбкой (так и вижу ее почему-то), этот ворох принимаю и, едва успев подумать: «Ну да, это же на почте России завал был, теперь вот, слава Богу, разобрали» – просыпаюсь. Как всегда после таких снов – наивное сожаление о том, что так и не успела узнать, от кого были письма…
Давно не видела в метро «своего» афганца, я о нем рассказывала как-то. Но недавно подкатил ко мне на своей тележке другой «афганец», тоже с открытым славянским лицом. Дала ему денежку, он в ответ пожелал счастья мне и моим близким, но, благо я сидела на крайнем месте, у выхода, а до остановки еще было время, то он, увидев у меня «ридер», спросил: «Что читаете?» – «Божественное, я этим живу». – «Библию?» – «Нет, записки одного священника». – «А мне Бог двоих детей подарил! И красавицу жену!» – «Как хорошо!» – «А то!» Тут поезд остановился, дверь открылась, и, сверкнув на прощанье улыбкой, он выкатил.
«Белгородский стрелок»… «Юноша» (это о некоем юных лет преступнике, который кого-то пырнул ножом)… Что это? Глухота-слепота хроникеров – или сознательное желание свести к нулю цену человеческой жизни?
Из письма Л., хорошей моей знакомой, про Крестный ход в день памяти св. блгв. кн. Александра Невского:
«Прочитала, что было около ста тысяч участников. Не удивлена. Когда мы подошли к площади Ал. Невского, то ахнули в один голос, увидев на больших экранах бесконечный людской поток за нашими спинами. И еще запомнились растерянные лица людей, стоящих на тротуарах…
…Когда мы на даче, я езжу в небольшую поселковую Покровскую церковь. Там "поющий приход". На Литургии поют все, включая батюшку. Слова знают наизусть. А на исповеди все плачут. Так просто и искренне. Среди прихожан есть пожилая пара. Эти милые люди всегда подходят на исповедь вдвоем, взявшись за руки. Вот уж точно "одна плоть"».
«С Днем Воскресным, дорогая Л.! – написала я в ответ. – В Вашем письме – два очень важных для меня момента.
1. ...запомнились растерянные лица людей, стоящих на тротуарах…
Эта "растерянность" дорогого стоит. Далекие от Церкви люди, привыкшие к расхожим штампам о "темных старушках в платочках", были потрясены, увидев, что за этой абсолютно не современной реальностью – Церковью – стоят многие и многие тысячи здоровых, крепких и молодых людей, притом обоего пола! Церковь вышла в мiр и открыто заявила о себе. И очень важно, что это было у нас в городе, "культурной столице"! Московские толпы церковного люда уже примелькались, а тут было нечто другое.
2. "Поющий приход". Впервые я с таким встретилась в храме Великомученицы Екатерины, что в Мурино (приехав туда по одному делу): это мощное, у теток – нутряное, почти на басовых тонах, – именно "народное" пение меня потрясло, до дрожи. Так что я очень и очень понимаю, что такое "поющий приход", и по-хорошему Вам завидую.
Ну, а уж прочитав вот это: "А на исповеди все плачут", – я и сама чуть не расплакалась. Все-таки моя вера – не берусь говорить за других – очень часто кажется мне слишком "головной".
Спасибо Вам за письмо!»
Разбирая завалы бумаг, наткнулась на листок ватмана, на котором было нарисовано традиционное детское солнышко и детскими разноцветными и разновеликими буквами написано: «Многое лето!»
Потрясающе четкое возражение тем, кто не видит и не понимает разницы между хорошими, но неверующими – и даже не очень хорошими, но верующими людьми: «Многие, кто не знает Бога, поражают нас своим добродетельным поведением. Очень часто нам оказывается до них далеко. Зачастую христиане бывают хуже других людей. Но эти другие люди не знают Бога, и их грех – в этом. Это самый значительный и самый тяжелый из грехов» (старец Сергий Шевич).
Я, оказывается, вся выжатая Хосписом. Сухая. Сегодня в храме только про себя и говорила: «Господи, верую. Помоги моему неверию!» Радовалась каким-то минутным своим растроганностям... Бедные писатели – которые пишут не как я, от случая к случаю, а постоянно... Да еще за деньги.
Вообще, это мое «писательство» – опасное занятие. Начинаешь жить в каком-то отдельном пространстве. Не то чтобы возносишься, нет, этого еще не хватало, но вот пример: сегодня вышел батюшка перед службой (не его череда исповедать, просто к «своим»), я – к нему, снять с души «свежий» грех. И заняло-то это минуты две, а когда отошла от исповеди – оказалось, к нему стоит тихая, скромная очередь. А я и не видела, и не поклонилась ей: «Простите меня, грешную!..» Вот сейчас прошу: «Простите меня, грешную…» Отдельные люди сливаются в тех-для кого-пишу?..
С каждой службы уходишь с тем или иным уроком.
А иногда, да что я! – чаще всего! – утешенная. Вот как сегодня. После службы рядом со мной на скамейку села молодая женщина с мальчиком лет полутора. И малыш начал ныть. Мама порылась в карманах, ища, чем бы его успокоить, но ничего не нашла. И тут, вспомнив о служебной просфоре, которую дал мне о. С., я достала ее и протянула маме, сказав: «Мамочка, вы отломите своей рукой кусочек сверху и дайте мальчику». Она так и сделала. «Это тебе хлебец от Боженьки, вкусный!» – сказала я уже мальчику. Эффект превзошел все ожидания. Малыш расцвел, просиял, как ясно солнышко, и начал откусывать «хлебец». С мизинчик кусочек был, а он всё откусывал и сосал. Было это во время проповеди, и я на нее переключилась, но через минуту почувствовала, что кто-то трогает меня за локоть. Это был мой маленький сосед, который что-то мне протягивал. Присмотревшись, я увидела у него в руке… тоненькое золотое колечко. Мамино… Я осторожно взяла колечко из детской руки и надела себе на мизинец. А потом сняла и, протягивая колечко малышу, сказала: «Вот видишь, как хорошо! Я с тобой поделилась, и ты со мной поделился!»
Всё смешалось в доме Облонских… И маразматическое обвинение отца Глеба, и недобрые комментарии в его адрес (да, есть и такие...), и хоспис, и стоящее на очереди еще одно нелегкое «душепопечение»… И вот это колечко…
Вчера собиралась поставить на сегодня эту выборку из своих «размышлизмов» последних месяцев, но, увидев горькую и гневную заметку прот. Андрея Ефанова «Остановить поток зла», решила повременить. Однако неисповедимы пути души человеческой: сегодня с утра была на отпевании новопреставленной р.Б. Людмилы, а вернувшись домой – вновь села за эти свои записки. Вспомнился почему-то запыхавшийся человек Божий, который как-то раз влетел в собор после службы и с порога спросил: «У вас поют тридцать третий псалом?» «Нет, – ответила я, – тридцать третий псалом у нас не поют…» Человек Божий, видать, обыскался…
А там, в псалме этом, – чудные слова: «Благословлю Господа на всякое время!»
Рано утром выхожу на лестницу и, закрывая дверь квартиры, слышу вежливое: «Здравствуйте!» На пол-этажа ниже, под лестничным окном, лежит прямо на каменном полу молодой мужчина. Прилично одетый. «Здравствуйте!» – говорю и я, и, пока закрываю дверь, он сообщает: «Вот, пустили меня здесь переночевать, спасибо!» И продолжает, с непринужденно светской интонацией: «Не скажете, сколько времени?» «Двадцать минут восьмого», – отвечаю я, обернувшись к нему, и вижу, что возле него рассыпана мелочь, видимо, вывалившаяся из карманов, когда он укладывался спать, и он ее терпеливо собирает. Вызываю лифт, и уезжаю. Мне его жалко, как всегда жалко тех, кто так вот собою распорядился, но «Всего доброго!» все же не говорю. Только – про себя: «Помоги ему, Господи…»
Иду из храма погожим солнечным деньком. И вдруг слышу: «Во имя Отца…» – и, повернувшись на звук, вижу живописного (кто-то уже отмечал, что наши «бомжи» выглядят не хуже парижских клошаров) пожилого «бомжа», сидящего на подоконнике бывшего Манежа, а ныне «Техношока», а затем слышу: «…и Сына…». Но это уже не он, а его сотоварищ. И, повернувшись друг к другу и наставительно подняв указательные пальцы, согласным дуэтом заканчивают: «…и Святаго Духа! Аминь!» У одного из них – замечательно красивый бас. Ему бы в наш Троицкий, по соседству
Господи! Им про Русскую Голгофу (Соловки) только что рассказали, а они – опять про брюки-юбки. Уже (за 2 недели) – более 2500 просмотров и около 100 комментариев… Того и гляди, будет побит другой рекорд: 12 000 просмотров и тоже 100 комментариев к теме… «О платках и шляпах»...
Преображение Господне… Это в храме. А в мiру кругом видишь и слышишь: Яблочный спас!
В псковской деревне Никулино: у 85-летней Наташи (так она себя называла, игнорируя отчество) гостила дочка, моя тезка. И вот у этой Наташи день рождения – 19 августа! «Как хорошо! Родиться в праздник Преображения Господня!..» – сказала я, когда зашла речь о близящемся дне рождения. «Какое еще преображение?! Яблочный спас!» – гневно воскликнула дочка…
Прекрасное по четкости высказывание игум. Петра (Мещеринова): «Все церковное, к чему прикасается язычество, профанируется и опошляется, так что многие люди под Церковью понимают не Христа и христианскую жизнь, а Масленицу, Красную горку, яблочные и прочие «Спасы», «народные приметы» и тому подобные вещи. Вдумайтесь, дорогие читатели: может ли наше спасение быть «медовым»? Можно ли Господа нашего Иисуса Христа назвать «яблочным»? Вот это и есть самый настоящий лубок – когда вместо серьезного разговора о самых значимых и важных для всех людей вещах – о счастье, о смерти – мы говорим о куличах и пасхах...»
Вот ведь не ищу и не прошу чудес. А они сами… словно с неба сваливаются... Давно-давно собиралась разобраться с одним вьющимся растением, стебли которого частью запутались друг в друге, частью засохли, но все никак не доходили руки. И вот, наконец, дошли (как, кстати, и до многого другого, что я связываю с недавним появлением у меня в доме иконочки Архангела Варахиила, которому молятся о благочестии в доме и помощи в житейских делах…). И, снимая растение с высоко висящей книжной полки, я увидела на ее торце иконку Спаса Нерукотворного, подаренную мне лет 10 назад и тогда же там укрепленную. Не так давно развернула свой диван по-другому, и во многих отношениях это оказалось лучше, но, увы, теперь, ложась спать, я не могла видеть этот образ и прощаться с ним на ночь, как все эти десять лет. И тоже всё «руки не доходили» взять его в другое место, а тут – дошли. И я осторожно его сняла и нашла для него новое место, еще более «уместное». Но в чем же чудо? А в том, что, только проделав это всё, я сообразила: ведь сегодня – 29 августа... Спаса Нерукотворного!
Душа моя переживала в те дни очередной период сухости и сомнения в подлинности своей веры: время от времени мне начинает казаться, что вся моя вера – от головы. «Я с тобой», – словно сказали мне. Ну, значит, и я с Тобой…
В другой моей жизни, нет – в другой… эпохе моей жизни бывали времена, когда я ждала писем. И по нескольку раз в день заглядывала в почтовый ящик на лестнице у нас на Марата. И часто повторялся один и тот же сон: открываю ящик, он доверху набит письмами и какими-то извещениями, и вот нахожу среди них то, заветное, долгожданное письмо, но, едва вскрыв конверт, просыпаюсь.
Я давно уже ни от кого не жду писем. Получаю их, правда, и сегодня, в интернете, но они совсем другого свойства, чем те, что я ждала когда-то
Давно не видела в метро «своего» афганца, я о нем рассказывала как-то. Но недавно подкатил ко мне на своей тележке другой «афганец», тоже с открытым славянским лицом. Дала ему денежку, он в ответ пожелал счастья мне и моим близким, но, благо я сидела на крайнем месте, у выхода, а до остановки еще было время, то он, увидев у меня «ридер», спросил: «Что читаете?» – «Божественное, я этим живу». – «Библию?» – «Нет, записки одного священника». – «А мне Бог двоих детей подарил! И красавицу жену!» – «Как хорошо!» – «А то!» Тут поезд остановился, дверь открылась, и, сверкнув на прощанье улыбкой, он выкатил.
«Белгородский стрелок»… «Юноша» (это о некоем юных лет преступнике, который кого-то пырнул ножом)… Что это? Глухота-слепота хроникеров – или сознательное желание свести к нулю цену человеческой жизни?
Из письма Л., хорошей моей знакомой, про Крестный ход в день памяти св. блгв. кн. Александра Невского:
«Прочитала, что было около ста тысяч участников. Не удивлена. Когда мы подошли к площади Ал. Невского, то ахнули в один голос, увидев на больших экранах бесконечный людской поток за нашими спинами. И еще запомнились растерянные лица людей, стоящих на тротуарах…
…Когда мы на даче, я езжу в небольшую поселковую Покровскую церковь. Там "поющий приход". На Литургии поют все, включая батюшку. Слова знают наизусть. А на исповеди все плачут. Так просто и искренне. Среди прихожан есть пожилая пара. Эти милые люди всегда подходят на исповедь вдвоем, взявшись за руки. Вот уж точно "одна плоть"».
«С Днем Воскресным, дорогая Л.! – написала я в ответ. – В Вашем письме – два очень важных для меня момента.
1. ...запомнились растерянные лица людей, стоящих на тротуарах…
Эта "растерянность" дорогого стоит. Далекие от Церкви люди, привыкшие к расхожим штампам о "темных старушках в платочках", были потрясены, увидев, что за этой абсолютно не современной реальностью – Церковью – стоят многие и многие тысячи здоровых, крепких и молодых людей, притом обоего пола! Церковь вышла в мiр и открыто заявила о себе. И очень важно, что это было у нас в городе, "культурной столице"! Московские толпы церковного люда уже примелькались, а тут было нечто другое.
2. "Поющий приход". Впервые я с таким встретилась в храме Великомученицы Екатерины, что в Мурино (приехав туда по одному делу): это мощное, у теток – нутряное, почти на басовых тонах, – именно "народное" пение меня потрясло, до дрожи. Так что я очень и очень понимаю, что такое "поющий приход", и по-хорошему Вам завидую.
Ну, а уж прочитав вот это: "А на исповеди все плачут", – я и сама чуть не расплакалась. Все-таки моя вера – не берусь говорить за других – очень часто кажется мне слишком "головной".
Спасибо Вам за письмо!»
Разбирая завалы бумаг, наткнулась на листок ватмана, на котором было нарисовано традиционное детское солнышко и детскими разноцветными и разновеликими буквами написано: «Многое лето!»
Потрясающе четкое возражение тем, кто не видит и не понимает разницы между хорошими, но неверующими – и даже не очень хорошими, но верующими людьми: «Многие, кто не знает Бога, поражают нас своим добродетельным поведением. Очень часто нам оказывается до них далеко. Зачастую христиане бывают хуже других людей. Но эти другие люди не знают Бога, и их грех – в этом. Это самый значительный и самый тяжелый из грехов» (старец Сергий Шевич).
Я, оказывается, вся выжатая Хосписом. Сухая. Сегодня в храме только про себя и говорила: «Господи, верую. Помоги моему неверию!» Радовалась каким-то минутным своим растроганностям... Бедные писатели – которые пишут не как я, от случая к случаю, а постоянно... Да еще за деньги.
Вообще, это мое «писательство» – опасное занятие. Начинаешь жить в каком-то отдельном пространстве. Не то чтобы возносишься, нет, этого еще не хватало, но вот пример: сегодня вышел батюшка перед службой (не его череда исповедать, просто к «своим»), я – к нему, снять с души «свежий» грех. И заняло-то это минуты две, а когда отошла от исповеди – оказалось, к нему стоит тихая, скромная очередь. А я и не видела, и не поклонилась ей: «Простите меня, грешную!..» Вот сейчас прошу: «Простите меня, грешную…» Отдельные люди сливаются в тех-для кого-пишу?..
С каждой службы уходишь с тем или иным уроком.
А иногда, да что я! – чаще всего! – утешенная. Вот как сегодня. После службы рядом со мной на скамейку села молодая женщина с мальчиком лет полутора. И малыш начал ныть. Мама порылась в карманах, ища, чем бы его успокоить, но ничего не нашла. И тут, вспомнив о служебной просфоре, которую дал мне о. С., я достала ее и протянула маме, сказав: «Мамочка, вы отломите своей рукой кусочек сверху и дайте мальчику». Она так и сделала. «Это тебе хлебец от Боженьки, вкусный!» – сказала я уже мальчику. Эффект превзошел все ожидания. Малыш расцвел, просиял, как ясно солнышко, и начал откусывать «хлебец». С мизинчик кусочек был, а он всё откусывал и сосал. Было это во время проповеди, и я на нее переключилась, но через минуту почувствовала, что кто-то трогает меня за локоть. Это был мой маленький сосед, который что-то мне протягивал. Присмотревшись, я увидела у него в руке… тоненькое золотое колечко. Мамино… Я осторожно взяла колечко из детской руки и надела себе на мизинец. А потом сняла и, протягивая колечко малышу, сказала: «Вот видишь, как хорошо! Я с тобой поделилась, и ты со мной поделился!»
Всё смешалось в доме Облонских… И маразматическое обвинение отца Глеба, и недобрые комментарии в его адрес (да, есть и такие...), и хоспис, и стоящее на очереди еще одно нелегкое «душепопечение»… И вот это колечко…
Вчера собиралась поставить на сегодня эту выборку из своих «размышлизмов» последних месяцев, но, увидев горькую и гневную заметку прот. Андрея Ефанова «Остановить поток зла», решила повременить. Однако неисповедимы пути души человеческой: сегодня с утра была на отпевании новопреставленной р.Б. Людмилы, а вернувшись домой – вновь села за эти свои записки. Вспомнился почему-то запыхавшийся человек Божий, который как-то раз влетел в собор после службы и с порога спросил: «У вас поют тридцать третий псалом?» «Нет, – ответила я, – тридцать третий псалом у нас не поют…» Человек Божий, видать, обыскался…
А там, в псалме этом, – чудные слова: «Благословлю Господа на всякое время!»