Бог велел делиться
Старость — не радость?..
Недавнюю запись отца диакона Сергия Шалберова «Старики, Вы мои, старики...» я восприняла с грустью. Вернее сказать, не саму запись, а обильные комментарии, которые она вызвала. Где был представлен весь диапазон чувств, которые вызывают старики, и среди них преобладающим была жалость к ним, у кого-то – искренняя, сердечная, у кого-то – снисходительная...
Не вдаваясь в подробности, я высказала свое собственное отношение к возрасту, в который сама уже вступила, и к этой жалости:
«Много лет назад услышала передачу, в которой Корней Иванович Чуковский читал свои стихи, нараспев. Я тогда еще была вполне молодым человеком, но почему-то запомнила строчку: «Никогда я не знал, что так радостно быть стариком!» Удивилась, но запомнила. И вот теперь сама и знаю, и понимаю его радость, понимаю и разделяю. Радость «торжественнейшего из всех возрастов жизни» (о. Александр Шмеман). И вы тоже запомните, на всякий случай
».
И через какое-то время получила такой ответ, полный искреннего недоумения и непонимания:
«Интересно, в чем же радость такого возраста? Дети, внуки?.. Но не у каждого они есть... может быть, умение смотреть на жизнь повествовательно?... (это мне так советовала одна очень хорошая женщина, но в то время, да и сейчас не получается у меня так воспринимать жизнь) Непонятна мне пока еще такая радость».
Та милая женщина, что написала этот комментарий, – скорее всего, человек еще молодой, и в том, что ей такая радость непонятна, ничего удивительного нет. Не зря же говорится: старость – не радость. И все же специально для нее приведу несколько встреченных в разные годы у духовных авторов размышлений, которые я с верой, надеждой и любовью «слагала в сердце своем». (Курсив в дальнейших цитатах – везде мой.)
Прот. Сергий Булгаков:
Нельзя смотреть на оставшуюся жизнь как «прочее время живота», которое надо кой-как дожить, но надо дожить достойно, в мире и покаянии. И надвигающаяся или уже надвинувшаяся старость таит в себе свои драгоценные возможности, она есть или может быть увенчанием жизни. Тот, кто достиг старости, освобожден ею от страстей плоти, он, оставаясь в теле, чужд его страстей; он опытом долгой жизни постиг то, что необходимо было ему в юности, и близость к Богу, которая дается стоянием у земного порога, придает особую свежесть его духу. Старость в Боге есть самое драгоценное достояние человечества, духовный его отстой, чистая влага... Люди боятся старости, не хотят ее, но нужно любить старость, хотеть ее, как свободы в Боге. Обновится, яко орля, юность моя, и старость есть эта обновляющаяся в Боге вечная юность духа...
Прот. Александр Шмеман:
Как незаметно для меня наступила моя старость. В лучшие минуты ее это, по слову Ходасевича: «и невозбранно небом дышит почти свободная душа».
...Завтра — шестьдесят лет! А это, как ни верти, — старость. Чувствую ли я себя «стариком»? Нет, не чувствую. Чувствую ли, что мне шестьдесят лет? Да, чувствую. Но это совсем не то же самое. Ощутимее стало время: его хрупкость, его драгоценность. Ощутимее стала жизнь — как дар. И, конечно, ощутимее стала смерть, моя смерть, смерть как вопрос, как экзамен, как своего рода зов.
...Но, одновременно со всем этим, — все чаще странное чувство отрешенности, на глубине — свободы от всего этого «напряжения». Словно уже не касается оно меня, словно я уже по ту сторону какого-то гребня, не до конца — участник этих бурь. Еще совсем недавно они были моей жизнью, и я мучительно ощущал их как долг, как ответственность. И вот это бремя как бы тает, превращается в объект скорее — созерцания, но извне, не изнутри... Гордыней было бы сказать по-ходасевичевски: «...и небом невозбранно дышит почти свободная душа». Нет, увы, не небом еще, но уже и не суетой житейской, не муравьиной борьбой, не ее приливами и отливами... Что это — старость? Если да, то я иногда чувствую своего рода прикосновение ее «блаженности».
…И что — по сравнению с этим медленным нисхождением в смерть — вся суета, окружающая нас и к этому торжественнейшему из всех возрастов жизни равнодушная?
…Молодость не знает о смерти, а если знает, то это «нервоз», как было у меня в пятнадцать лет. Смерть не имеет ко мне отношения, а если вдруг получает его, то это возмутительно, и в этом возмущении затемняется вся жизнь. Но вот постепенно — уже не извне, а изнутри — приходит это знание. И тут возможны два пути. Один — все время заглушать это знание, «цепляться за жизнь» («еще могу быть полезным»), жить так — мужественно. Как если бы смерть продолжала не иметь ко мне отношения. И другой, по-моему — единственно верный, единственно подлинно христианский: знание о смерти сделать, вернее, все время претворять в знание о жизни, а знание о жизни — в знание о смерти. Этому двуединому знанию мешают заботы, сосредоточенность жизни на жизни…
...Современная «геронтология» целиком сосредоточена на первом пути: сделать так, чтобы старики и старухи чувствовали себя «нужными» и «полезными». Но это одновременно и обман (на деле они не нужны), и самообман — ибо они знают, что не нужны. В другом плане, однако, они действительно нужны, только не для тех же «забот», в которых раздробляется и уходит вся жизнь. Нужна их свобода, нужна красота старости, нужен этот отсвет «лучей оттуда», в них совершающееся умирание душевного тела и восстание духовного…
Поэтому аскезу старости, это собирание жизни нестареющей, нужно начинать рано. И мне все кажется, что мой срок настал. Но сразу же встает столько «забот» и «проблем»…
...Прибавлю еще: потому, что молодость не знает о смерти, не знает она и жизни. Это знание тоже приходит «видевше свет вечерний…» И был вечер, и было утро — день первый… Молодость «живет», но не благодарит. А только тот, кто благодарит, знает жизнь.
С. Фудель:
Дела земные не оставляются, но все становится на свое место. Оставляя испуганную многозаботливость и нервную суету, человек обретает поступь вечного существа. Он в тревоге за свою вечность, но и в надежде. Он начинает слышать иные миры, и на его голову, утомленную зрелищем земного тления, веет воздухом освобождения...
Архиепископ Иоанн Сан-Францисский (Шаховской):
Глубина личности нашей должна быть в момент смерти выявлена до конца. Все темное и нечистое должно быть нами снято, как негодная одежда. Метафизически обнаженными, нищими до ужаса, уничтоженными до последних пределов, до возможности блаженства только в Боге должны мы встать перед правдой иного мира... «Вечери Твоея тайныя днесь, Сыне Божий, причастника мя прими».
Страхи бывают лишь в Гефсимании, в претории, во дворце Каиафы. Последняя их минута — на Голгофе. После приходит Великая Суббота. Покой от всех страхов. И — Воскресение, Незаходимый Свет.
Ни с чем не сравнимое блаженство свободы от страха получает верный Богу человек на смертном одре.
Молитвы Церкви открывают великие реальности. В чине «на исход души» от лица отходящего Церковь просит утешения ему. Различны степени покоя, мира духовного отходящих людей. Получивший реальное удостоверение из мира иного о милости Божией к нему, приготовленный покаянием и причастием Св. Таин к исходу из этого мира, слышащий иногда уже ангелов, в великой тишине, в бесконечном, возвышенном радовании о Господе, вступает умирающий для этой земли человек в страшную и невыразимо прекрасную вечность. Нельзя изобразить, сколь возвышен уход из этого мира очистившегося, оправдавшегося, все страхи перешедшего человека.
Вступившая на порог иного мира душа, приготовившаяся к последнему своему пути, не страшится потери себя — и всего — в Боге. С торжественной строгостью и уже ангельским бесстрашием она отстраняет от себя неуместную в эту торжественную минуту плотскую скорбь родственников, проявление их недостаточной любви к Богу и к ней. Она хочет от присутствующих при ее исходе в иной мир только молитвы, безмолвия и благоговения. Стоящая на грани нового, великого мира, она знает, что ничто человеческое уже не должно развлекать или удерживать ее».
Старость — не радость?..
Недавнюю запись отца диакона Сергия Шалберова «Старики, Вы мои, старики...» я восприняла с грустью. Вернее сказать, не саму запись, а обильные комментарии, которые она вызвала. Где был представлен весь диапазон чувств, которые вызывают старики, и среди них преобладающим была жалость к ним, у кого-то – искренняя, сердечная, у кого-то – снисходительная...
Не вдаваясь в подробности, я высказала свое собственное отношение к возрасту, в который сама уже вступила, и к этой жалости:
«Много лет назад услышала передачу, в которой Корней Иванович Чуковский читал свои стихи, нараспев. Я тогда еще была вполне молодым человеком, но почему-то запомнила строчку: «Никогда я не знал, что так радостно быть стариком!» Удивилась, но запомнила. И вот теперь сама и знаю, и понимаю его радость, понимаю и разделяю. Радость «торжественнейшего из всех возрастов жизни» (о. Александр Шмеман). И вы тоже запомните, на всякий случай
И через какое-то время получила такой ответ, полный искреннего недоумения и непонимания:
«Интересно, в чем же радость такого возраста? Дети, внуки?.. Но не у каждого они есть... может быть, умение смотреть на жизнь повествовательно?... (это мне так советовала одна очень хорошая женщина, но в то время, да и сейчас не получается у меня так воспринимать жизнь) Непонятна мне пока еще такая радость».
Та милая женщина, что написала этот комментарий, – скорее всего, человек еще молодой, и в том, что ей такая радость непонятна, ничего удивительного нет. Не зря же говорится: старость – не радость. И все же специально для нее приведу несколько встреченных в разные годы у духовных авторов размышлений, которые я с верой, надеждой и любовью «слагала в сердце своем». (Курсив в дальнейших цитатах – везде мой.)
Прот. Сергий Булгаков:
Нельзя смотреть на оставшуюся жизнь как «прочее время живота», которое надо кой-как дожить, но надо дожить достойно, в мире и покаянии. И надвигающаяся или уже надвинувшаяся старость таит в себе свои драгоценные возможности, она есть или может быть увенчанием жизни. Тот, кто достиг старости, освобожден ею от страстей плоти, он, оставаясь в теле, чужд его страстей; он опытом долгой жизни постиг то, что необходимо было ему в юности, и близость к Богу, которая дается стоянием у земного порога, придает особую свежесть его духу. Старость в Боге есть самое драгоценное достояние человечества, духовный его отстой, чистая влага... Люди боятся старости, не хотят ее, но нужно любить старость, хотеть ее, как свободы в Боге. Обновится, яко орля, юность моя, и старость есть эта обновляющаяся в Боге вечная юность духа...
Прот. Александр Шмеман:
Как незаметно для меня наступила моя старость. В лучшие минуты ее это, по слову Ходасевича: «и невозбранно небом дышит почти свободная душа».
...Завтра — шестьдесят лет! А это, как ни верти, — старость. Чувствую ли я себя «стариком»? Нет, не чувствую. Чувствую ли, что мне шестьдесят лет? Да, чувствую. Но это совсем не то же самое. Ощутимее стало время: его хрупкость, его драгоценность. Ощутимее стала жизнь — как дар. И, конечно, ощутимее стала смерть, моя смерть, смерть как вопрос, как экзамен, как своего рода зов.
...Но, одновременно со всем этим, — все чаще странное чувство отрешенности, на глубине — свободы от всего этого «напряжения». Словно уже не касается оно меня, словно я уже по ту сторону какого-то гребня, не до конца — участник этих бурь. Еще совсем недавно они были моей жизнью, и я мучительно ощущал их как долг, как ответственность. И вот это бремя как бы тает, превращается в объект скорее — созерцания, но извне, не изнутри... Гордыней было бы сказать по-ходасевичевски: «...и небом невозбранно дышит почти свободная душа». Нет, увы, не небом еще, но уже и не суетой житейской, не муравьиной борьбой, не ее приливами и отливами... Что это — старость? Если да, то я иногда чувствую своего рода прикосновение ее «блаженности».
…И что — по сравнению с этим медленным нисхождением в смерть — вся суета, окружающая нас и к этому торжественнейшему из всех возрастов жизни равнодушная?
…Молодость не знает о смерти, а если знает, то это «нервоз», как было у меня в пятнадцать лет. Смерть не имеет ко мне отношения, а если вдруг получает его, то это возмутительно, и в этом возмущении затемняется вся жизнь. Но вот постепенно — уже не извне, а изнутри — приходит это знание. И тут возможны два пути. Один — все время заглушать это знание, «цепляться за жизнь» («еще могу быть полезным»), жить так — мужественно. Как если бы смерть продолжала не иметь ко мне отношения. И другой, по-моему — единственно верный, единственно подлинно христианский: знание о смерти сделать, вернее, все время претворять в знание о жизни, а знание о жизни — в знание о смерти. Этому двуединому знанию мешают заботы, сосредоточенность жизни на жизни…
...Современная «геронтология» целиком сосредоточена на первом пути: сделать так, чтобы старики и старухи чувствовали себя «нужными» и «полезными». Но это одновременно и обман (на деле они не нужны), и самообман — ибо они знают, что не нужны. В другом плане, однако, они действительно нужны, только не для тех же «забот», в которых раздробляется и уходит вся жизнь. Нужна их свобода, нужна красота старости, нужен этот отсвет «лучей оттуда», в них совершающееся умирание душевного тела и восстание духовного…
Поэтому аскезу старости, это собирание жизни нестареющей, нужно начинать рано. И мне все кажется, что мой срок настал. Но сразу же встает столько «забот» и «проблем»…
...Прибавлю еще: потому, что молодость не знает о смерти, не знает она и жизни. Это знание тоже приходит «видевше свет вечерний…» И был вечер, и было утро — день первый… Молодость «живет», но не благодарит. А только тот, кто благодарит, знает жизнь.
С. Фудель:
Дела земные не оставляются, но все становится на свое место. Оставляя испуганную многозаботливость и нервную суету, человек обретает поступь вечного существа. Он в тревоге за свою вечность, но и в надежде. Он начинает слышать иные миры, и на его голову, утомленную зрелищем земного тления, веет воздухом освобождения...
Архиепископ Иоанн Сан-Францисский (Шаховской):
Глубина личности нашей должна быть в момент смерти выявлена до конца. Все темное и нечистое должно быть нами снято, как негодная одежда. Метафизически обнаженными, нищими до ужаса, уничтоженными до последних пределов, до возможности блаженства только в Боге должны мы встать перед правдой иного мира... «Вечери Твоея тайныя днесь, Сыне Божий, причастника мя прими».
Страхи бывают лишь в Гефсимании, в претории, во дворце Каиафы. Последняя их минута — на Голгофе. После приходит Великая Суббота. Покой от всех страхов. И — Воскресение, Незаходимый Свет.
Ни с чем не сравнимое блаженство свободы от страха получает верный Богу человек на смертном одре.
Молитвы Церкви открывают великие реальности. В чине «на исход души» от лица отходящего Церковь просит утешения ему. Различны степени покоя, мира духовного отходящих людей. Получивший реальное удостоверение из мира иного о милости Божией к нему, приготовленный покаянием и причастием Св. Таин к исходу из этого мира, слышащий иногда уже ангелов, в великой тишине, в бесконечном, возвышенном радовании о Господе, вступает умирающий для этой земли человек в страшную и невыразимо прекрасную вечность. Нельзя изобразить, сколь возвышен уход из этого мира очистившегося, оправдавшегося, все страхи перешедшего человека.
Вступившая на порог иного мира душа, приготовившаяся к последнему своему пути, не страшится потери себя — и всего — в Боге. С торжественной строгостью и уже ангельским бесстрашием она отстраняет от себя неуместную в эту торжественную минуту плотскую скорбь родственников, проявление их недостаточной любви к Богу и к ней. Она хочет от присутствующих при ее исходе в иной мир только молитвы, безмолвия и благоговения. Стоящая на грани нового, великого мира, она знает, что ничто человеческое уже не должно развлекать или удерживать ее».