Серёжа...
Серёжа был младшим и последним мальчиком в нашей семье. Семья наша была большая. Жизнь старших детей имела свои большие отличия от жизни нас, младших. У них были свои интересы, свои друзья, свои развлечения. Их жизнь и территориально была иная... И Леонид, и Варя имели свои отдельные комнаты, в то время как мы, четверо младших, помещались в одной общей «детской».
Все четверо мы были «москвичи», так как все родились в Москве (Леонид родился в Харькове), и «восьмидесятники»: Миша родился в 1882 г., Костя – в 1884 г., я – в 1886 г. и Серёжа – в 1888-м. Как я себя помню, я помню себя всегда рядом с Серёжей. Даже наши кроватки я помню примкнутыми одна к другой. И долго после, до самого студенчества, мы спали на кроватях, поставленных рядом. Разница в летах между нами как-то стиралась. Посторонние даже обычно принимали за старшего Серёжу. Он был крупный, всегда серьёзный. Я же – очень маленький, больше похожий на девочку, очень смешливый. Мама звала меня «пустосмешка». «Покажи ему утром палец, – говорила она, – и он будет весь день смеяться».
Если я был к Серёже очень привязан и любил делиться с ним своими игрушками и картинками, то его жизнь была прямо переполнена мною. Всё, что случалось со мной, он включал в свою собственную жизнь. Сохранились его детские дневники, которые он вёл с 9 лет. Это очень короткие записи «событий» одного дня. И все они строятся на обязательном соединении: я и Саша.
23 января. Встал 18 минут седьмого. Ходил в гимназию. Саша в гимназию не ходил.
12 февраля. Ходил в гимназию. У Сашиной кровати сломалась ножка.
Или из летних записей:
4 июня. Ходил купаться. Саша купаться не ходил.
8 июня. Я и Саша ловили рыбу. Поймали: я одну, Саша десять. Из них моя и две Сашиных рыбки убежали.
12 июня. Я ходил купаться. Саша упал в воду и весь промок.
- - - - -
И вот случилось, что в нашу жизнь вошло что-то непонятное и тяжёлое. Кончились Серёжины записи, во сколько минут какого часа он встал и пошёл в гимназию и что случилось с Сашей. Наши кровати отделили. Меня перевели в Варину комнату. Мама сказала мне, что Серёжа болен и чтобы я не подходил к нему и не беспокоил его. Я скучал и старался поглядеть на Серёжу. Мне сказали, что у .него воспаление лёгких, что это очень тяжёлая болезнь и чтобы я теперь больше молился за Серёжу Богу.
Как стало скучно в доме. Точно все прятались, не говорили громко. Был один особенно тяжёлый и страшный день. Наступил вечер. Было уже темно, и в комнатах зажгли лампы. Но куда-то все пропали. Я прошмыгнул к Серёже и встал около него. Я смотрел на него, и чем больше я смотрел, тем мне делалось страшнее. Серёжа меня не видел. Его глаза были открыты, но они ничего не видели. Он не дышал, а хрипел. Я не мог больше смотреть и стал отходить от него. Я совсем перепугался. Мне так стало жалко Серёжу, и я не понимал, почему никто не идёт к нему. Где же все? Мне надо было кого-нибудь увидеть.
Я пошёл в коридор и из него в гостиную. Она была тёмной, но в кабинете у папы горел свет, и дверь туда была приоткрыта. Всё ещё подавленный страхом, с каким я отошёл от Серёжи, я подошёл к двери. Я увидел папу и маму. Папа сидел в кресле перед своим письменным столом. Мама сбоку на стуле, около
лампы. Мама плакала. Меня они не видели. Они говорили о Серёже. Мама всё плакала. Она говорила, что Серёжа умирает. Вдруг отец сказал: «Ну, что же теперь плакать. Надо подумать, как и где заказать гроб». – И он придвинул к себе счёты и стал правой рукой на них щёлкать. Меня охватил такой ужас, что я убежал. .
«Серёжа умирает! Серёжа умирает!»
Я пробежал к себе, в пустую Варину комнату и упал на пол перед иконой в углу: Казанской Божией Матери. Я даже не молился, а только рыдал. Потом из моего отчаяния стали складываться бессвязные слова молитвы. Не поднимаясь с пола, я всё просил: «Господи, сделай... Господи... Господи, пусть Серёжа не умрёт. Господи, сделай, чтобы Серёжа стал здоровым».
Я видел только икону Божией Матери. Всё остальное пропало. Меня заливали мои слёзы. Я не помнил, когда я начал свою молитву, сколько прошло времени. Я уставал, но вот ужас опять охватывал сердце, и я опять просил: «Господи, Ты можешь. Скажи, чтобы Серёжа не умер ... »
Наконец я изнемог. Слёзы утихли. Я поднялся с пола. Ноги меня не держали. Я едва дошёл до Вариного стола. Там на столе горела лампа. Перед лампой лежало Евангелие, и я безотчётно раскрыл его и прочёл:
«Иди, и как ты веровал, да будет тебе... »
Я ещё не понял, что случилось, но я пошёл из комнаты туда ... к Серёже. Я шёл очень тихо, но я увидел, что мама сидит у его постели и делает мне знак рукой: «Саша не шуми, Серёжа уснул».
- - - - -
А через три дня он уже сидел в постели, с грудью, завязанной тёплым платком, и весь обложенный подушками. Мы принесли к нему столик. Поставили кругом его любимые игрушки, его крепости и домики, которые он сам вырезал и склеивал. Маня с самой большой своей куклой встала около него, и я их торжественно сфотографировал. Как я был счастлив, как я радовался.
А Серёжа?
С этого года Серёжа прожил ещё около сорока лет. Но больше половины этих лет прошло далеко от меня, и, когда я вспоминаю его сейчас, я вспоминаю только юношу-гимназиста и очень недолго студента. Когда я перебираю эти годы нашей совместной жизни, эту его молодую жизнь, первое, что изумляет меня, – Серёжа больше никогда не был счастливым.
Опять стояли рядом наши кровати, опять шла наша как бы сдвоенная жизнь. Опять вместе гимназия, вместе дом Мусатовых, ледяная гора, каток, летом гимнастика и общие игры. Но вот Саша сходит со страниц его дневников. Мы взрослеем, мы оба пишем стихи. В них пока он ещё обращается ко мне. Но мне он непонятен.
Лучшему другу, безмерно любимому
Мой из могилы привет ...
Он пишет:
Мама, мама, не плачь надо мной,
Из могилы назад не зови ...
Он пишет:
Мне сегодня приснилось, что я умирал.
Отчего и когда, я не помню теперь,
Но таинственный миг для меня наставал,
Смерть сходила ко мне ...
Что открылось ему в явлении смерти? Почему он не мог её забыть? Почему он опять и опять призывал её? Ему не удалась смерть, и он уже не хотел, чтобы ему удалась жизнь. При всех своих необыкновенных достоинствах, красоте, уме, удивительно мягком и добром характере он не привлекал к себе людей, а как-то отталкивал их от себя. Точно он носил в себе такое знание, которое делало его чужим для всех. Очень скоро он потерял веру в Бога. Что же ему осталось?
Он пишет:
Разве мало в Отчизне моей
И безлюдных степей, и лесов,
Где укрыться б я мог от людей,
От людей и людских голосов.
Или в тесной тюрьме, может быть,
Где бы шли бесконечно года ...
В этом ему жизнь не отказала. Этого она отпустила ему сполна. От Соловков до Якутской тайги он исходил все наши русские дебри и потьмы. Тридцать лет его морили по тюрьмам, гнали без остановки и сроков из одной ссылки в другую, преследовали без жалости, мучили, мучили и наконец убили.
Может быть, Любовь Божия оградила бы Серёжу от этих ожидавших его страданий, когда бы в тот вечер взяла его, юного отрока, к себе? Но почему же Бог не отверг моей молитвы?
Нам ли знать судьбы Божии? Мне ли упорствовать в своей воле?
Господи, не внимай сердцу моему,
Не внимай словам молитвы моей,
Не сотвори по воле моей.
Но сотвори то, что угодно Тебе,
Что избирает и назначает для нас
Всесвятая и премудрая воля Твоя.
...
Это рассказ замечательного русского писателя Александра Добровольского из его автобиографического сборника. Поразительно, что сейчас, когда книжный рынок наводнен не очень нужными и совсем ненужными книгами, еще никто и никогда не предпринял труд издания работ этого автора. Нужных и полезных! Ладно, он был запрещен в советское время. Но почему и сегодня его работы остаются в безвестности?..
Я совершенно случайно открыл для себя это имя, когда мне недавно попал в руки самиздатовский том еще брежневского времени. Лет тридцать назад за эту книгу можно было сесть в тюрьму. Напечатанная на машинке под «слепую» копирку, на серой бумаге, эта книга передавалась из рук в руки в 1960-е – 1970-е и когда попала ко мне, была совсем потрепанной.
Поискал работы Добровольского в Интернете и… к своему удивлению не нашел. Не дошли еще руки до этого автора!.. А ведь еще можно разыскать его книги, выполненные на машинке, потрепанные и захватанные. Сегодня еще можно, а через 20 лет?..
Ключ Апостола Петра...
А сейчас еще обо одном: Помните, Христос сказал Апостолу Петру: «…дам тебе ключи Царства Небесного: и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах, и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах».
В лице Апостола Петра ключи были вручены всем Апостолам (католики ошибочно думают, что лишь Петру), и означают они духовную власть Церкви. Церковь, в лице своих служителей, отверзает перед людьми Царство Небесное, уча людей заповедям, наставлениям Господним, преподавая верующим Таинства и священные обряды.
Церковь Христова – это не одна из возможностей достичь спасения и вечной жизни в преображенной вселенной, а… единственная возможность. Спасение помимо Церкви возможно, но не как система, а как исключительное деяние любви и милости Божией. И для таких исключительных случаев должны быть серьезные поводы.
Когда услышите: «Я в Бога верю, а Церковь не признаю» – задайте встречный вопрос: «А ты знаешь, что Христос дал право впускать или не впускать в Царство Божие Апостолам, а те – своим преемникам - священнослужителям?.. И если Церковь тебя туда не впустит, то как ты туда попадешь?»
Поразительная новость для многих: именно Церковь от Самого Христа получила право впускать и не впускать в Царство Божие. Более того, Христос это право уважает и с ним будет считаться: что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе.
Конечно, ключи нужно понимать как символ. Но мы же люди, и нам хочется представить себе, как могут выглядеть эти ключи. И вот, представьте себе, что такая возможность у нас есть
:
Недавно был приглашен освятить Музей «Русский левша». Музей искусства ковки и микроминиатюр прекраснейший! Но о музее я напишу как-нибудь отдельно, сейчас разговор не о том, а о ключах Ап. Петра. И вот, окропляя экспонаты, созданные талантливейшими кузнецами России, я вижу, что на стене висит ключ, который не может символизировать ничто иное, как только ключ, врученный Ап. Петру. Посудите сами: вместо резьбы здесь ладонь с пальцами, сложенными священническим благословением. При таком благословении персты сложены так, что изображают буквы ИС – ХР.
Я изумился и говорю: «Вы знаете, что этот ключ означает?..»
Директор музея и сотрудники отвечают: «Да это вообще какая-то непонятная работа. Автор[1] говорит, что это жест, которым складывают пальцы от сглаза». «Да нет, – удивляю их. – Автор, сам того не подозревая, сделал ключ, который символизирует духовную власть священнослужителя. Это тот самый ключ, который отворяет для людей Царство Небесное…»
Все, конечно, покачали головами, и… мы пошли дальше.
После освящения директор музея говорит мне: «Мне кажется, о.К., что этот ключ как раз подойдет вам. Вы и есть тот пастырь, что для нас отворяет врата Царства, и нам бы хотелось, чтобы он хранился у вас…»
Конечно, дорогие, я с радостью принял этот подарок на память. И теперь ключ, практически апостольский
, лежит у меня на столе и напоминает мне о моем ответственном и прекрасном служении.


[1] Автор ключа – известный псковский кузнец Евгений Вагин.
Да будет воля Твоя
Серёжа был младшим и последним мальчиком в нашей семье. Семья наша была большая. Жизнь старших детей имела свои большие отличия от жизни нас, младших. У них были свои интересы, свои друзья, свои развлечения. Их жизнь и территориально была иная... И Леонид, и Варя имели свои отдельные комнаты, в то время как мы, четверо младших, помещались в одной общей «детской».
Все четверо мы были «москвичи», так как все родились в Москве (Леонид родился в Харькове), и «восьмидесятники»: Миша родился в 1882 г., Костя – в 1884 г., я – в 1886 г. и Серёжа – в 1888-м. Как я себя помню, я помню себя всегда рядом с Серёжей. Даже наши кроватки я помню примкнутыми одна к другой. И долго после, до самого студенчества, мы спали на кроватях, поставленных рядом. Разница в летах между нами как-то стиралась. Посторонние даже обычно принимали за старшего Серёжу. Он был крупный, всегда серьёзный. Я же – очень маленький, больше похожий на девочку, очень смешливый. Мама звала меня «пустосмешка». «Покажи ему утром палец, – говорила она, – и он будет весь день смеяться».
Если я был к Серёже очень привязан и любил делиться с ним своими игрушками и картинками, то его жизнь была прямо переполнена мною. Всё, что случалось со мной, он включал в свою собственную жизнь. Сохранились его детские дневники, которые он вёл с 9 лет. Это очень короткие записи «событий» одного дня. И все они строятся на обязательном соединении: я и Саша.
23 января. Встал 18 минут седьмого. Ходил в гимназию. Саша в гимназию не ходил.
12 февраля. Ходил в гимназию. У Сашиной кровати сломалась ножка.
Или из летних записей:
4 июня. Ходил купаться. Саша купаться не ходил.
8 июня. Я и Саша ловили рыбу. Поймали: я одну, Саша десять. Из них моя и две Сашиных рыбки убежали.
12 июня. Я ходил купаться. Саша упал в воду и весь промок.
- - - - -
И вот случилось, что в нашу жизнь вошло что-то непонятное и тяжёлое. Кончились Серёжины записи, во сколько минут какого часа он встал и пошёл в гимназию и что случилось с Сашей. Наши кровати отделили. Меня перевели в Варину комнату. Мама сказала мне, что Серёжа болен и чтобы я не подходил к нему и не беспокоил его. Я скучал и старался поглядеть на Серёжу. Мне сказали, что у .него воспаление лёгких, что это очень тяжёлая болезнь и чтобы я теперь больше молился за Серёжу Богу.
Как стало скучно в доме. Точно все прятались, не говорили громко. Был один особенно тяжёлый и страшный день. Наступил вечер. Было уже темно, и в комнатах зажгли лампы. Но куда-то все пропали. Я прошмыгнул к Серёже и встал около него. Я смотрел на него, и чем больше я смотрел, тем мне делалось страшнее. Серёжа меня не видел. Его глаза были открыты, но они ничего не видели. Он не дышал, а хрипел. Я не мог больше смотреть и стал отходить от него. Я совсем перепугался. Мне так стало жалко Серёжу, и я не понимал, почему никто не идёт к нему. Где же все? Мне надо было кого-нибудь увидеть.
Я пошёл в коридор и из него в гостиную. Она была тёмной, но в кабинете у папы горел свет, и дверь туда была приоткрыта. Всё ещё подавленный страхом, с каким я отошёл от Серёжи, я подошёл к двери. Я увидел папу и маму. Папа сидел в кресле перед своим письменным столом. Мама сбоку на стуле, около
лампы. Мама плакала. Меня они не видели. Они говорили о Серёже. Мама всё плакала. Она говорила, что Серёжа умирает. Вдруг отец сказал: «Ну, что же теперь плакать. Надо подумать, как и где заказать гроб». – И он придвинул к себе счёты и стал правой рукой на них щёлкать. Меня охватил такой ужас, что я убежал. .
«Серёжа умирает! Серёжа умирает!»
Я пробежал к себе, в пустую Варину комнату и упал на пол перед иконой в углу: Казанской Божией Матери. Я даже не молился, а только рыдал. Потом из моего отчаяния стали складываться бессвязные слова молитвы. Не поднимаясь с пола, я всё просил: «Господи, сделай... Господи... Господи, пусть Серёжа не умрёт. Господи, сделай, чтобы Серёжа стал здоровым».
Я видел только икону Божией Матери. Всё остальное пропало. Меня заливали мои слёзы. Я не помнил, когда я начал свою молитву, сколько прошло времени. Я уставал, но вот ужас опять охватывал сердце, и я опять просил: «Господи, Ты можешь. Скажи, чтобы Серёжа не умер ... »
Наконец я изнемог. Слёзы утихли. Я поднялся с пола. Ноги меня не держали. Я едва дошёл до Вариного стола. Там на столе горела лампа. Перед лампой лежало Евангелие, и я безотчётно раскрыл его и прочёл:
«Иди, и как ты веровал, да будет тебе... »
Я ещё не понял, что случилось, но я пошёл из комнаты туда ... к Серёже. Я шёл очень тихо, но я увидел, что мама сидит у его постели и делает мне знак рукой: «Саша не шуми, Серёжа уснул».
- - - - -
А через три дня он уже сидел в постели, с грудью, завязанной тёплым платком, и весь обложенный подушками. Мы принесли к нему столик. Поставили кругом его любимые игрушки, его крепости и домики, которые он сам вырезал и склеивал. Маня с самой большой своей куклой встала около него, и я их торжественно сфотографировал. Как я был счастлив, как я радовался.
А Серёжа?
С этого года Серёжа прожил ещё около сорока лет. Но больше половины этих лет прошло далеко от меня, и, когда я вспоминаю его сейчас, я вспоминаю только юношу-гимназиста и очень недолго студента. Когда я перебираю эти годы нашей совместной жизни, эту его молодую жизнь, первое, что изумляет меня, – Серёжа больше никогда не был счастливым.
Опять стояли рядом наши кровати, опять шла наша как бы сдвоенная жизнь. Опять вместе гимназия, вместе дом Мусатовых, ледяная гора, каток, летом гимнастика и общие игры. Но вот Саша сходит со страниц его дневников. Мы взрослеем, мы оба пишем стихи. В них пока он ещё обращается ко мне. Но мне он непонятен.
Лучшему другу, безмерно любимому
Мой из могилы привет ...
Он пишет:
Мама, мама, не плачь надо мной,
Из могилы назад не зови ...
Он пишет:
Мне сегодня приснилось, что я умирал.
Отчего и когда, я не помню теперь,
Но таинственный миг для меня наставал,
Смерть сходила ко мне ...
Что открылось ему в явлении смерти? Почему он не мог её забыть? Почему он опять и опять призывал её? Ему не удалась смерть, и он уже не хотел, чтобы ему удалась жизнь. При всех своих необыкновенных достоинствах, красоте, уме, удивительно мягком и добром характере он не привлекал к себе людей, а как-то отталкивал их от себя. Точно он носил в себе такое знание, которое делало его чужим для всех. Очень скоро он потерял веру в Бога. Что же ему осталось?
Он пишет:
Разве мало в Отчизне моей
И безлюдных степей, и лесов,
Где укрыться б я мог от людей,
От людей и людских голосов.
Или в тесной тюрьме, может быть,
Где бы шли бесконечно года ...
В этом ему жизнь не отказала. Этого она отпустила ему сполна. От Соловков до Якутской тайги он исходил все наши русские дебри и потьмы. Тридцать лет его морили по тюрьмам, гнали без остановки и сроков из одной ссылки в другую, преследовали без жалости, мучили, мучили и наконец убили.
Может быть, Любовь Божия оградила бы Серёжу от этих ожидавших его страданий, когда бы в тот вечер взяла его, юного отрока, к себе? Но почему же Бог не отверг моей молитвы?
Нам ли знать судьбы Божии? Мне ли упорствовать в своей воле?
Господи, не внимай сердцу моему,
Не внимай словам молитвы моей,
Не сотвори по воле моей.
Но сотвори то, что угодно Тебе,
Что избирает и назначает для нас
Всесвятая и премудрая воля Твоя.
...
Это рассказ замечательного русского писателя Александра Добровольского из его автобиографического сборника. Поразительно, что сейчас, когда книжный рынок наводнен не очень нужными и совсем ненужными книгами, еще никто и никогда не предпринял труд издания работ этого автора. Нужных и полезных! Ладно, он был запрещен в советское время. Но почему и сегодня его работы остаются в безвестности?..
Я совершенно случайно открыл для себя это имя, когда мне недавно попал в руки самиздатовский том еще брежневского времени. Лет тридцать назад за эту книгу можно было сесть в тюрьму. Напечатанная на машинке под «слепую» копирку, на серой бумаге, эта книга передавалась из рук в руки в 1960-е – 1970-е и когда попала ко мне, была совсем потрепанной.
Поискал работы Добровольского в Интернете и… к своему удивлению не нашел. Не дошли еще руки до этого автора!.. А ведь еще можно разыскать его книги, выполненные на машинке, потрепанные и захватанные. Сегодня еще можно, а через 20 лет?..
Ключ Апостола Петра...
А сейчас еще обо одном: Помните, Христос сказал Апостолу Петру: «…дам тебе ключи Царства Небесного: и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах, и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах».
В лице Апостола Петра ключи были вручены всем Апостолам (католики ошибочно думают, что лишь Петру), и означают они духовную власть Церкви. Церковь, в лице своих служителей, отверзает перед людьми Царство Небесное, уча людей заповедям, наставлениям Господним, преподавая верующим Таинства и священные обряды.
Церковь Христова – это не одна из возможностей достичь спасения и вечной жизни в преображенной вселенной, а… единственная возможность. Спасение помимо Церкви возможно, но не как система, а как исключительное деяние любви и милости Божией. И для таких исключительных случаев должны быть серьезные поводы.
Когда услышите: «Я в Бога верю, а Церковь не признаю» – задайте встречный вопрос: «А ты знаешь, что Христос дал право впускать или не впускать в Царство Божие Апостолам, а те – своим преемникам - священнослужителям?.. И если Церковь тебя туда не впустит, то как ты туда попадешь?»
Поразительная новость для многих: именно Церковь от Самого Христа получила право впускать и не впускать в Царство Божие. Более того, Христос это право уважает и с ним будет считаться: что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе.
Конечно, ключи нужно понимать как символ. Но мы же люди, и нам хочется представить себе, как могут выглядеть эти ключи. И вот, представьте себе, что такая возможность у нас есть
Недавно был приглашен освятить Музей «Русский левша». Музей искусства ковки и микроминиатюр прекраснейший! Но о музее я напишу как-нибудь отдельно, сейчас разговор не о том, а о ключах Ап. Петра. И вот, окропляя экспонаты, созданные талантливейшими кузнецами России, я вижу, что на стене висит ключ, который не может символизировать ничто иное, как только ключ, врученный Ап. Петру. Посудите сами: вместо резьбы здесь ладонь с пальцами, сложенными священническим благословением. При таком благословении персты сложены так, что изображают буквы ИС – ХР.
Я изумился и говорю: «Вы знаете, что этот ключ означает?..»
Директор музея и сотрудники отвечают: «Да это вообще какая-то непонятная работа. Автор[1] говорит, что это жест, которым складывают пальцы от сглаза». «Да нет, – удивляю их. – Автор, сам того не подозревая, сделал ключ, который символизирует духовную власть священнослужителя. Это тот самый ключ, который отворяет для людей Царство Небесное…»
Все, конечно, покачали головами, и… мы пошли дальше.
После освящения директор музея говорит мне: «Мне кажется, о.К., что этот ключ как раз подойдет вам. Вы и есть тот пастырь, что для нас отворяет врата Царства, и нам бы хотелось, чтобы он хранился у вас…»
Конечно, дорогие, я с радостью принял этот подарок на память. И теперь ключ, практически апостольский


[1] Автор ключа – известный псковский кузнец Евгений Вагин.