С небес на землю – и обратно
Сегодня, когда проделан нелегкий труд первой седмицы Великого поста, душа запросила коротенькой передышки-праздника перед тем, как продолжить путь, который митрополит Сурожский Антоний определяет как «духовное путешествие». И я решила поделиться с вами своими странными «духовными путешествиями» конца 2010 года, вскоре после возвращения со Святой Земли...
Со Святой Земли мы прилетели в четверг. А уже в субботу я была на Литургии в своем соборе: была в том нужда…
После службы увидела Р. «Ну, как вы съездили? Не зайдете ли ко мне?»
Еще по пути Р. рассказала о своей главной новости: ей, коренной петербурженке, до сих пор живущей в коммуналке, дают квартиру по программе социальной помощи преподавателям, на каких-то немыслимо льготных условиях. Это была совсем свежая новость, и только о ней она могла и думать. И, когда мы трапезничали у нее на кухне, в углу, который она делит с кем-то из соседей, она рисовала мне схемку предполагаемой перестановки столов в этом углу, потом – план своей новой квартиры… О паломничестве моем она больше не спрашивала, и я тоже к этой теме не возвращалась.
Не только душой, но и телом (просыпаясь по утрам, я долго разворачивала перед мысленным взором свою комнату, пока окно и дверь не вставали на свои привычные места, и только после этого я понимала, что – дома…) я все еще была ТАМ и, слушая Р. и искренне за нее радуясь, в то же время думала: «Что меня возвращают с небес на землю – это очевидно. Но почему же так сразу, так срочно?»
Еще до моего отъезда на Святую Землю отец К. дал мне почитать книгу художника Эдуарда Кочергина «Ангелова кукла», сказав, что она будет мне интересна: ведь мое детство тоже пришлось на блокадное и послевоенное время. И не ошибся.
До отъезда я эту книгу прочитать не успела и теперь ее дочитывала. Со странным чувством… Трудно было бы подобрать людей, которые бы являли собой больший контраст с теми пейзажами, образами, красками и звуками, что заполоняли сейчас мое сердце, чем герои книги Кочергина…
Признаюсь, мне сложно было снова погрузиться в этот мир, отброшенный на обочину жизни. Я бы, может, и подыскала какое-то более «благочестивое» чтение, если бы мне не было стыдно перед этими «обрубками», как называет Кочергин своих безруких, безногих героев… И потому вечером того же дня, когда была у Р., я снова честно села за эту книгу. Открыла ее там, где она была заложена, – на рассказе «Платон и Платонида», и, едва начав читать, поняла, что и он бьет в ту же точку: вернуть с небес на землю. Но вернуть не в переносном смысле – к «прозе жизни», а в буквальном – на родную русскую землю. По северным пределам которой ходили в глухое советское время эти двое, ослепленные доблестными красноармейцами, за отсутствием храмов и батюшек взявшие на себя труд христианских проводов покойных…
Погребальное их пение, по определению автора, проникало «до кожи спины»… Как и сам этот рассказ. Не буду его пересказывать, это невозможно сделать без потерь всяческого рода. Его очень легко найти в интернете, набрав: Эдуард Кочергин.
Дальше мысли мои потекли по не зависящему от моих активных усилий, но подчиняющемуся какой-то внутренней логике руслу и оказались в деревне Нокола Архангельской области, на Каргополье, где мы с пятилетним тогда еще сыном провели дивный август. И всплыли тамошние закаты над низкими, вровень с водой, берегами озера Лаче (это из него вытекает река Онега…)… Черная от смолы и древности огромная лодка-долбленка, затерявшаяся в глубине невиданных размеров чердака, древние прялки, позабытые-позаброшенные… Огромные сеновалы, когда-то, надо полагать, доверху набивавшиеся сеном, а теперь полупустые… Доверху нагруженные груздями («груздям») лодки, снующие по озеру: там по грибы «бегали» («за грибам сбегаю») водой, так ли сейчас, не знаю… Заросли черной и красной смородины по берегу речки… Коняга, везущий с пекарни в сельпо телегу, заваленную еще теплыми пшеничными буханками, и прямо на них – мой сын, водруженный туда добродушными пекарками… Старухи с иконописными славянскими ликами, не тронутыми тюркской кровью, до этих краев не добравшейся… Остов колокольни конца XVIII века, обезглавленной комсомольцами-активистами…

Все, что осталось от Нокольской колокольни...

Озеро Лаче в штиль.
Озеро Лаче в шторм.
Эти снимки взяты мною из путевых фотоочерков «Водное путешествие по маршруту: река Вожега — озеро Воже — река Свидь — озеро Лаче — река Онега». Тем, кто тяготеет душой к Русскому Северу, советую посмотреть. Зрелище прекрасное и... печальное.
Как прочитала я недавно, по некоторым данным, именно здесь, в старинном рыбацком селе, томился в ссылке Даниил Заточник… Из его «Моления»: «Кому Переславль, а мне гореславль; кому Боголюбиво, а мне горе лютое; кому Белоозеро, а мне чернее смолы, кому Лаче озеро, а мне много плача исполнено, зане часть моя не прорасте в нем»...
…Через несколько вечеров книга Эдуарда Кочергина была дочитана… И долго еще после того, как была перевернута последняя страница, звучали во мне слова (перефразировавшие, с точностью до наоборот, знаменитый афоризм советского классика) одного из героев, доживающего, а точнее было бы сказать – дотлевающего, жизнь в своей старой квартире, занятой в двадцатые годы «псковскими комсомолками»: «Человек – это звучит больно»...
Я тогда долго не могла заснуть. А потом встала и пошла в большую комнату, где стоят наши «светские» книги. Сын уже спал, и, чтобы не беспокоить его, я не стала включать свет и наугад взяла с полки, где стоят старые подписные издания, какой-то том. Вернувшись к себе, я раскрыла его, тоже наугад, и, даже не взглянув на обложку, по одному только слову «Прорва» узнала столь любимого некогда Константина Паустовского...
«К этим дням, проведенным на Прорве, – читала я, – целиком относятся слова Аксакова: “На зеленом цветущем берегу, над темной глубью реки или озера, в тени кустов, под шатром исполинского осокоря или кудрявой ольхи, тихо трепещущей своими листьями в светлом зеркале воды, улягутся мнимые страсти, утихнут мнимые бури, рассыплются самолюбивые мечты, разлетятся несбыточные надежды.
Природа вступит в вечные права свои. Вместе с благовонным, свободным, освежительным воздухом вдохнете вы в себя безмятежность мысли, кротость чувства, снисхождение к другим и даже к самому себе”».
И случилось так, что эти нежданно встреченные у советского писателя аксаковские слова, имевшие очевидную духовную подоплеку, мгновенно вернули меня… на берега Галилейского озера, где я совсем недавно провела три не поддающихся описанию дня, где мерою доброю, утрясенною, нагнетенною и переполненною отсыпаны мне были «безмятежность мысли, кротость чувства, снисхождение к другим и даже к самому себе»… И этого оказалось достаточно, чтобы ушло неясное чувство какой-то вины перед моей Россией («Россия, нищая Россия, мне избы серые твои…»), которое и навевало все эти неожиданные воспоминания. Очень предметно, так же предметно, как вернули с небес на землю на коммунальной кухне Р., возвращали меня обратно и расставляли все мои Родины по их заветным местам…

Утро...

Полдень...

Вечер...
Все три снимка сделаны милой моему сердцу Юлей Дьячковой, с которой мы делили кров все 10 святоземельских дней.
Сегодня, когда проделан нелегкий труд первой седмицы Великого поста, душа запросила коротенькой передышки-праздника перед тем, как продолжить путь, который митрополит Сурожский Антоний определяет как «духовное путешествие». И я решила поделиться с вами своими странными «духовными путешествиями» конца 2010 года, вскоре после возвращения со Святой Земли...
Со Святой Земли мы прилетели в четверг. А уже в субботу я была на Литургии в своем соборе: была в том нужда…
После службы увидела Р. «Ну, как вы съездили? Не зайдете ли ко мне?»
Еще по пути Р. рассказала о своей главной новости: ей, коренной петербурженке, до сих пор живущей в коммуналке, дают квартиру по программе социальной помощи преподавателям, на каких-то немыслимо льготных условиях. Это была совсем свежая новость, и только о ней она могла и думать. И, когда мы трапезничали у нее на кухне, в углу, который она делит с кем-то из соседей, она рисовала мне схемку предполагаемой перестановки столов в этом углу, потом – план своей новой квартиры… О паломничестве моем она больше не спрашивала, и я тоже к этой теме не возвращалась.
Не только душой, но и телом (просыпаясь по утрам, я долго разворачивала перед мысленным взором свою комнату, пока окно и дверь не вставали на свои привычные места, и только после этого я понимала, что – дома…) я все еще была ТАМ и, слушая Р. и искренне за нее радуясь, в то же время думала: «Что меня возвращают с небес на землю – это очевидно. Но почему же так сразу, так срочно?»
Еще до моего отъезда на Святую Землю отец К. дал мне почитать книгу художника Эдуарда Кочергина «Ангелова кукла», сказав, что она будет мне интересна: ведь мое детство тоже пришлось на блокадное и послевоенное время. И не ошибся.
До отъезда я эту книгу прочитать не успела и теперь ее дочитывала. Со странным чувством… Трудно было бы подобрать людей, которые бы являли собой больший контраст с теми пейзажами, образами, красками и звуками, что заполоняли сейчас мое сердце, чем герои книги Кочергина…
Признаюсь, мне сложно было снова погрузиться в этот мир, отброшенный на обочину жизни. Я бы, может, и подыскала какое-то более «благочестивое» чтение, если бы мне не было стыдно перед этими «обрубками», как называет Кочергин своих безруких, безногих героев… И потому вечером того же дня, когда была у Р., я снова честно села за эту книгу. Открыла ее там, где она была заложена, – на рассказе «Платон и Платонида», и, едва начав читать, поняла, что и он бьет в ту же точку: вернуть с небес на землю. Но вернуть не в переносном смысле – к «прозе жизни», а в буквальном – на родную русскую землю. По северным пределам которой ходили в глухое советское время эти двое, ослепленные доблестными красноармейцами, за отсутствием храмов и батюшек взявшие на себя труд христианских проводов покойных…
Погребальное их пение, по определению автора, проникало «до кожи спины»… Как и сам этот рассказ. Не буду его пересказывать, это невозможно сделать без потерь всяческого рода. Его очень легко найти в интернете, набрав: Эдуард Кочергин.
Дальше мысли мои потекли по не зависящему от моих активных усилий, но подчиняющемуся какой-то внутренней логике руслу и оказались в деревне Нокола Архангельской области, на Каргополье, где мы с пятилетним тогда еще сыном провели дивный август. И всплыли тамошние закаты над низкими, вровень с водой, берегами озера Лаче (это из него вытекает река Онега…)… Черная от смолы и древности огромная лодка-долбленка, затерявшаяся в глубине невиданных размеров чердака, древние прялки, позабытые-позаброшенные… Огромные сеновалы, когда-то, надо полагать, доверху набивавшиеся сеном, а теперь полупустые… Доверху нагруженные груздями («груздям») лодки, снующие по озеру: там по грибы «бегали» («за грибам сбегаю») водой, так ли сейчас, не знаю… Заросли черной и красной смородины по берегу речки… Коняга, везущий с пекарни в сельпо телегу, заваленную еще теплыми пшеничными буханками, и прямо на них – мой сын, водруженный туда добродушными пекарками… Старухи с иконописными славянскими ликами, не тронутыми тюркской кровью, до этих краев не добравшейся… Остов колокольни конца XVIII века, обезглавленной комсомольцами-активистами…

Все, что осталось от Нокольской колокольни...

Озеро Лаче в штиль.
Озеро Лаче в шторм.
Эти снимки взяты мною из путевых фотоочерков «Водное путешествие по маршруту: река Вожега — озеро Воже — река Свидь — озеро Лаче — река Онега». Тем, кто тяготеет душой к Русскому Северу, советую посмотреть. Зрелище прекрасное и... печальное.
Как прочитала я недавно, по некоторым данным, именно здесь, в старинном рыбацком селе, томился в ссылке Даниил Заточник… Из его «Моления»: «Кому Переславль, а мне гореславль; кому Боголюбиво, а мне горе лютое; кому Белоозеро, а мне чернее смолы, кому Лаче озеро, а мне много плача исполнено, зане часть моя не прорасте в нем»...
…Через несколько вечеров книга Эдуарда Кочергина была дочитана… И долго еще после того, как была перевернута последняя страница, звучали во мне слова (перефразировавшие, с точностью до наоборот, знаменитый афоризм советского классика) одного из героев, доживающего, а точнее было бы сказать – дотлевающего, жизнь в своей старой квартире, занятой в двадцатые годы «псковскими комсомолками»: «Человек – это звучит больно»...
Я тогда долго не могла заснуть. А потом встала и пошла в большую комнату, где стоят наши «светские» книги. Сын уже спал, и, чтобы не беспокоить его, я не стала включать свет и наугад взяла с полки, где стоят старые подписные издания, какой-то том. Вернувшись к себе, я раскрыла его, тоже наугад, и, даже не взглянув на обложку, по одному только слову «Прорва» узнала столь любимого некогда Константина Паустовского...
«К этим дням, проведенным на Прорве, – читала я, – целиком относятся слова Аксакова: “На зеленом цветущем берегу, над темной глубью реки или озера, в тени кустов, под шатром исполинского осокоря или кудрявой ольхи, тихо трепещущей своими листьями в светлом зеркале воды, улягутся мнимые страсти, утихнут мнимые бури, рассыплются самолюбивые мечты, разлетятся несбыточные надежды.
Природа вступит в вечные права свои. Вместе с благовонным, свободным, освежительным воздухом вдохнете вы в себя безмятежность мысли, кротость чувства, снисхождение к другим и даже к самому себе”».
И случилось так, что эти нежданно встреченные у советского писателя аксаковские слова, имевшие очевидную духовную подоплеку, мгновенно вернули меня… на берега Галилейского озера, где я совсем недавно провела три не поддающихся описанию дня, где мерою доброю, утрясенною, нагнетенною и переполненною отсыпаны мне были «безмятежность мысли, кротость чувства, снисхождение к другим и даже к самому себе»… И этого оказалось достаточно, чтобы ушло неясное чувство какой-то вины перед моей Россией («Россия, нищая Россия, мне избы серые твои…»), которое и навевало все эти неожиданные воспоминания. Очень предметно, так же предметно, как вернули с небес на землю на коммунальной кухне Р., возвращали меня обратно и расставляли все мои Родины по их заветным местам…

Утро...

Полдень...

Вечер...
Все три снимка сделаны милой моему сердцу Юлей Дьячковой, с которой мы делили кров все 10 святоземельских дней.