Русская Атлантида 2

Эта запись является частью серии записей Русская Атлантида
«От Замогилья до Благодати»:
Русская Атлантида 2

Дед Перевоз... Это не имя его и не фамилия. Зовут его так за ту работу, которую он выполняет в маленькой деревушке, приютившейся на берегу огромного озера. На середине озера этого — остров. На острове — кладбище.

деревня21.JPG

Когда в деревне кто-нибудь помирает, старик выгребает воду и гниль из своей старой лодчонки, накладывает заплаты на прохудившиеся места и плывёт с мертвецом на остров-погост. Хоронит его там один и возвращается домой, к хозяйству. На другом конце села живёт переселенка из Бурятии, шаманка... Как кто заболевает — к шаманке этой идёт... Она в бубен свой побьёт, пошепчет чего-то, травы сушёной даст или отвару какого, и больному легче становится. Ну, а если не получится, тогда уже к деду Перевозу относят.

В деревушке этой необычайно тихо. И вовсе не потому, что жителей мало... Просто с раннего утра все они разбредаются по окрестностям, и каждый занят своим делом. Кто чем может, и для всей деревни. К кому рыба идёт — тот и рыбачит. Кто места знает — тот ягоды и грибы собирает, а кто в травах знаток — тот ими и занимается. Колхозный центр далеко, а районное начальство ещё дальше, и потому жить никто как бы и не мешает. А те, что за рыбой на озеро приезжают, шума лишнего боятся ещё больше, чем местные.

Хозяйство у деда Перевоза небогатое... Жена, которая заботится о нем, как о маленьком, что деду, похоже, очень нравится... Кот-альбинос с чёрным как смоль хвостом и лохматый неуклюжий пёс без имени и породы, а также бык-малолетка, совсем неразумный. С ним-то больше всего мороки... Несмотря на младенчество, сил у него намного больше, чем у деда. Утром-то они вдвоём с женой на берегу его привязывают, а вечером дед сам за ним ходит... Тут-то и начинается... Ведёт старик бычка домой на длинной верёвке, а тому ещё гулять охота... Разбежится — и мимо дома, а деду его не удержать, и он, не выпуская верёвки, ругаясь, за бычком-то и частит. И так до самой до околицы, до дома бурятки-колдуньи, этот бычок Перевоза и выгуливает. Там он обычно останавливается как вкопанный и дальше старика не волочёт. Пыхтит дед и тащит своё «чёрное имущество» обратно домой. А вечером неспешные разговоры о разном. Только о войне старик вспоминать не может, много довелось ему там повидать и, наверно, потому к орденам и медалям своим он относится, как к блестящим побрякушкам, как к значкам и только...

деревня22.JPG
«Начинал-то войну я в мотострелковом полку. Едем как-то на новое место и видим на дороге людей гражданских — мужики, бабы с ребятишками... Человек двести их... К машинам нашим кинулись они — подвезите, солдатики, на переселение уже который день нас ведут... Нам-то что — не жалко, а тут к нашему командиру подходит начальник конвоя ихнего и смеясь тихо говорит: «Баб и детишек с собою на фронт забирай, а мужиков уж нам оставь, в расход их ведём пускать, изменников...». И поехали мы дальше... А уже в конце войны был у меня знакомец один, лейтенантик — всё вокруг меня ходил и ходил... Почему-то ему подружиться хотелось со мной, и потому, наверно, рассказал однажды мне про работу свою, а служил он в СМЕРШЕ... Приводили к ним всех, кого у фронта ловили. Какая баба солдата, мужика своего, разыскивает... Кто из госпиталя в свою часть бежит, кто продукты у военных выпрашивает... У всякого — своя причина ходить. В этом СМЕРШЕ их и судили. Суд продолжался не более пятнадцати минут, и объявляли — кого предателем, а кого — шпионом. Особо не разбирались — война ведь... Мало кого жалели.
И вот после суда этого ведёт мой лейтенантик приговорённого по длинному коридору в подвале, а посерёдке коридора того — запертая комната... Он дверцу отчиняет и туда мужика или бабу заталкивает... А приговорённый-то сразу, не поворачиваясь, — обратно кидается. В комнате-то той — труп на трупе лежат... Их не сразу вывозили... И когда баба та или мужик отшатывается оттуль, мой-то знакомец в этот самый момент и стреляет в затылок, у самой шеи... У него навык был — так он со смехом шутил, рассказывая о том. Всю ночь вот так он стреляет, а на следующую отвозит закапывать. Дружбы он моей хотел, а я от него прятался, где тольки мог. Не могу про войну вспоминать — заболеваю...»

«А вот тоже было... Сын с отцом не поладили чего-то. А оба они в нашем партизанском отряде служили. Короче говоря, поругался Володька Шендырёв со своим батькой серьёзно... Я-то как думаю-то... Поругался с батькой — вдарь по батьке. А потом замиришься... А Володька-то — не такой... Пошёл поутру к командиру и наврал тому, что батька егоный к немцам бежать надумал. И часа не прошло... Командир отряд на полянке собрал, приказал всем стать на колени, в круг, лицом к друг дружке, а сам стал ходить вокруг и сводку с фронта зачитывать... Читать закончил, подошёл к батьке Володькиному и из нагана ему, в затылок... А вот тоже скоро случилось... Немцы-то в нашей деревне штаб свой сделали и вызвали туда старого-престарого деда... Он все здешние леса лучше всех знал. Вызвали его и приказывают — отправишься в лес, найдёшь партизан и выведаешь — скольки их и скольки у них оружия... А не пойдёшь — расстреляем и тебя, и бабу твою. А деду-то что делать? Жить-то хочется, да и жену жалко... Пришёл в наш отряд — и к командиру, мол, так и так — немцы к вам в разведку прислали, а отказаться было нельзя. И просит командира не выгонять его обратно... Своей смертью мол, хочет помереть. Командир старика выслушал и подозвал бойца, отвели они вдвоих этого деда в кусты, и там командир его застрелил: пошто, мол, немцев послушался и к нам шпионить пришел...»

деревня23.JPG
«А нам ни от кого пощады не было — ни от немцев, ни от партизан... Оттуль и оттуль — плохо тольки. Партизаны приходят и отбирают всё, что видят, а потом немцы им вослед — деревню жгут. Уже потом они винтовки привезли — защищайтесь, мол, от партизан... Когда у нас в хате жили немцы, то не раз ругались они и нам говорили — Сталина и Гитлера бы вместе свести и кончить обоих, а то — пусть дерутся промеж собою... А мой батька Сталина уважал! Батька на фронте был под Москвой! А домой вернувшись, рассказывал, как в часть к ним сам Сталин однажды приезжал в простой солдатской шинели и совсем не важный, как другие. Бой идёть, а ён над окопами встал и к солдатам обращается, чтобы те Москву отстояли... Вот! И Жуков с ним был...

деревня24.JPG

деревня25.JPG
«Перебирают бабы на поле картошку и разговор ведут промеж собой. И одна говорит, что в Москву СПИД завезли, а другая-то, ей в ответ: «Там усе расхватают, нам вовек вкусненького не достанется»... Уси хохочуть, прям по земле катаются, а баба тая ужо побелела от злости: «Сулья, правду говорю — не достанется!».

деревня26.JPG

деревня27.JPG
Ржавая узкоколейка уходит в непроходимый кустарник и пропадает где-то в глубине трясин. Люди туда не ходят. Не только потому, что в местах этих сгинуть можно и никто никогда не сыщет... Ходят среди стариков местных рассказы про неприкаянные души лагерников, которых без счёта положили здесь энкаведешники. Пригнали этап — и больше зэков этих никто не видел. То же самое и с военнопленными немцами... Сколько же костей под этими сгнившими шпалами...

ра1.JPG
«Жил дед мой у пана, лесником работал он. Заметил однажды, что стал лес пропадать — крадёт кто-то... Дежурит ночь, другую — никого... А лесу всё равно меньше становится. На третью ночь идёт домой, и вдруг — стая волков его окружает... Вот-вот пожруть... Дед взмолился: «Вы ж по воле ходите, а я в неволе — отпустите»... Тут один из волков, самый малый, свистнул по-человечьи и все они, след в след, в лес побёгли...»

«А по четвергам, на масляную, делали Деда, который костей подавился... Тады, в святые вечера не работали. И жил в деревне нашей дед один веселый... Трохимом его звали. И часто просился этот Трохим быть вместо той чучелы. Наряжали мы его и по деревне катали. Аон лежить-лежить, а потома вдруг вскочется и бежать... И ускочет! Ох и смеху было... А Сашка Бавшин, бывало, угольем усы себе нарисует, конского волоса в рот наберёт и ходит на коленках — народ потешает... И счас ён жив, тольки ослеп. А в каляду-то баба шубу наизнанку вывернет, сприцовку привесит, к другой-то бабе подойдёт, да и стучит той в зад! Чудили вовсю! Это теперь, как сойдутся — так брешутся. Аки скот, в тупик зашли...»

«А мы коляды не пели — мы советские люди...»

«Барыня — это когда ноги свищуть! Ох, спасибо Сталину! Посадил за Барыню. Я и лошадь, я и бык! Я и баба, и мужик!»

ра2.JPG
Интернат этот, для неизлечимых, — в стороне от больших дорог, в лесу. Заборов нет... Невидимую границу, разделяющую наши миры, пересекаем как-то незаметно для себя. Вдруг, и мы среди них... Они рассматривают нас с боязливым интересом: с чем пришли... Первым подошёл знакомиться парнишка, на вид лет четырнадцати. Назвался Сашкой и тут же добавил, что он не псих. Позже санитарка рассказала про него... Родился в неблагополучной семье. Мать повесилась, когда он был ещё ребёнком. Отец-алкоголик сдал Сашку в детдом, а когда тот подрос — приехал просить прощения... Хотел забрать домой. Сашка отца прогнал. Прогнал криком. А через день сбежал бродяжничать... Через пару месяцев поймали его на вокзале и, так как при задержании он ругался и сопротивлялся, затащили его в милицейскую подсобку и там крепко побили. Едва живого привезли в больницу, подлечили, после чего врачебная комиссия признала его неспособным жить на воле, отсталым в развитии олигофреном. Дали вторую группу инвалидности пожизненно и, назначив пенсию, отправили в этот приют, в котором таких, как Сашка, — уже с десяток...

Первые месяцы и годы они живут с надеждой сбежать в «большой мир».

Пять лет назад двое парнишек с наступлением зимы побежали... А весной, когда снег сошёл, нашли их в трёх километрах от приюта... Кости их, зверьми обглоданные... Как сказала старая нянечка, только больные пытаются отсюда бежать, а эти-то — здоровые — понимают, что никто и нигде их без профессии и документов не примет... Главврач приюта бессилен что-то изменить, таковы законы недоброго общества: «Нельзя их сюда присылать! Они — неблагополучные! Они — нервные! Но они психически здоровы! В вашем мире они жили бы, как все... Здесь же им отпущено от силы — пять-шесть лет. Они изолированы и общаются лишь с шизофрениками и параноиками. Здесь нет агрессивных, но это — больной мир. И дети эти станут такими же. Они обречены».

Стены палаты, в которой живут эти ребята, оклеены постерами с изображениями заграничных красоток, которые на золотом песке и под пальмами... А эти мальчишки, возможно, никогда в своей жизни не узнают женщину...

У узкой речушки знакомлюсь с Ильёй, мужиком лет сорока на вид, который стоит по грудь в холодной воде и говорит, будто торопится всё сказать, пока не прервали, говорит он без пауз и о самых разных вещах... О своём нездоровье и нездоровье мира, о подлецах-политиках, о вере в Бога... Замолчать и оставить при себе невысказанным то, о чём сказать должен, — грех, худое... И совсем Илья не похож на сумасшедшего. В интернате его уважают... Особенно после конфликта с завхозом прежним, который и человек был препоганый, и крал без совести. С чего у них ссора-то началась — уже никто не помнит, а только пригрозил Илья завхозу при всех, что порубит топором хищную и подлую семейку... Бывшие при этом нянечки и больные отнеслись к этим угрозам спокойно, зная кроткий нрав Ильи и его будто врождённое отвращение ко всякому насилию и злу. Завхоз же в полчаса погрузил свой скарб в «жигуленок», запихнул домочадцев и больше никогда здесь не появлялся... А Илья крутил пальцем у виска, недоумевая: «Да что он дурак, что ли... Больной, ей-Богу, как он мог подумать-то, что я эту чушь говорю всерьёз...». К речке Илья ходит по несколько раз в день, в любую погоду и даже зимой. Забирается в воду по грудь и подолгу говорит сам с собой.
При интернате есть небольшая ферма, на которой те, кто может работать, выращивают кур и поросят. В какой-то степени это сдерживает наступление болезни. Над приютом раздаётся звон, похожий на колокольный... Это Кот, один из больных, бьёт изо всех сил по подвешенной на осинину рельсине, созывая на обед, после которого Сашка и ещё несколько малолетних «инвалидов» затеяли вокруг санитарного автобуса игру в жмурки. Было весело... Даже старая нянечка не выдержала и присоединилась к радостной ребячьей возне.
Санитарка убирает одну из палат... Один из больных, помогая ей, держит на руках, пока она перестилает койку, не способного уже два года пошевелиться Виктора. Есть такая хворь, при которой мышцы и кожа превращаются в подобие кости, и человек при этом не способен к малейшему движению. Подумалось — хоть бы смерть избавила его... И через месяц он умрет...
После игры в жмурки, кормёжки отчаянно орущих поросят, ужина и приёма таблеток как-то спонтанно — затеялись танцы. В крохотный вестибюль принесли кассетник, и под Элвиса Пресли и больные, и здоровые танцевали кто как мог. Казалось, что даже будто с вызовом кому-то... А после отбоя Сашка с приятелем отправился в ближайший посёлок и на свою первую в жизни инвалидную пенсию купил бутылку самогона. Выпили понемногу, а когда в приют вернулись — натолкнулись на медсестру. В эту ночь принципиальная дежурила... Учуяв запах спиртного, заперла мальчишек под замок и села готовить документы для отправки провинившихся в психбольницу закрытого типа. На аминазин. После этих уколов подростки возвращаются совсем «дурными» и ко всему равнодушными. Как зомби... Наутро, перед самой отправкой в «дурку», уже у санитарного автобуса, попытался вырваться и удрать... Он уже знал про аминазин и знал, каким вернётся... И, может, удрал бы, да другие больные помогли санитарам запихнуть его в машину. А Сашка притворялся отчаянно весёлым: «Сам виноват, нарвался!».

Послушницы выскакивают на крыльцо... Лица — красными пятнами пошли... Больной, к которому мы пришли, съел все принесённые ему сласти зараз и теперь, сидя в загаженных кальсонах —жалобно мычит... И тут же к крыльцу подходит другой, с большими грустными глазами и какой-то будто потерянный... Просит: «Сестрички, сестрички... Вы ж из Печор... Мне бы крестик нательный, подарите... Нельзя мне сейчас без крестика...»
Дорога к Крыпецкому монастырю ещё не проложена, и мы бредём по чуть заметной тропинке через болота. Восемь километров. Шаг вправо или влево — чёрная топь. Оступишься
— и конец беспокойной биографии...

деревня30.JPG
«А вон в Витебске... Мальчонка в больнице лежал... В армию-то здоровым взяли, а оттуль вернулся как память потерявший. Какой-то недоразвитый... Батька его в больницу приехал сына проведать и врачей военных просит: «Вы ж его здоровым забирали — как же так...». На обратном пути в деревню задумался батька о горе своём и под поезд попал. Насмерть его... А парня через месяц к матке привезли — вроде как полегчало ему. Стали они жить вдвоих... Однажды надумала мать блины делать и, проходя мимо сына, случайно его рукавом задела. А он как-то внезапно и заболел опять. На матку набросился и стал её табуретом бить. А на улице-то не слышно, как она кричала... Пока соседи не почуяли что-то нехорошее и на помощь не прибегли — он ей все ноги сломал. Приехал участковый и матку в больницу повёз, сказав, что за парнем опосля приедет. Его в хате заперли... Он через какое-то время в себя пришёл и, наверно, понял, что что-то плохое сотворил, а может, вспомнил... Всё ведь в крови было. Из хаты выскочил, на крышу кирпичного дома взлез и оттуль спрыгнул. Насмерть убился...»

деревня31.JPG

деревня32.JPG

деревня33.JPG
Старухе этой под сотню лет... Она знала смертную колыбельную и, чтобы записать её, я и приехал. Расспросы бесполезны — не помнит. Всё время забывает — кто я и зачем в её доме... Говорит о своей сестре, старой Нарбутихе — колдунье, которую не видела уже десять лет, хоть та и живёт в пяти километрах. Им обоим, из-за немощи, уже не осилить этот путь, и поэтому они уже, похоже, никогда не свидятся... Плачет о муже, которого зарезали в сороковом году, опять забывает, кто я, и представляется ей, что я кто-то из её прошлого. А потом, вдруг подхватившись, тянет за собою в светёлку и показывает на большую фотографию, висящую на стене... На ней — умопомрачительно красивая девушка лет семнадцати... И с гордостью — во какая я была!

Я уже укладывал аппаратуру, когда в дом ввалились два местных мужика с бутылкой бормотухи. Один, лет шестидесяти, назвался Андрюшкой. Второй — оставался безымянным, потому как говорить совсем не мог... Полуприкрыв глаза, он лишь вздрагивал всем телом, сотрясаясь от неуёмной икоты и похмельного озноба. Тот, который был Андрюшкой, увидев магнитофон, по-детски как-то обрадовался и попросился петь. Начался странный концерт из обрывков тюремных и сиротских баллад, а так как безымянный по-прежнему трясся, как бездомная сука в зимнем поле, Андрюшка старался за двоих: «Девки щупали, хвалили —твои брюки хороши, а потома привязались, а что в брюках, покажи... Девяносто песен знаю, а молитвы ни одной, а давай Бог, чтобы не ссучиться забавочке моей! Старуха же, глядя в пространство перед собой, шептала себе самой: «Состарел Андрей, состарел, а был красивый и в гармонь играл... Мой мужик тоже красивый был...»

деревня34.JPG
«В сорок четвёртом сюда советские пришли и стали в армию забирать. Молодёжь в лес кинулась спасаться. Даже мальцы побёгли... А энкаведешники стали вослед стрелять. Пятерых мальчишек убили, а кого поймали или кто в деревне остался — в райцентр увезли. А может, то и к лучшему, здесь-то, в деревне, — страх и лютость начались... Худо было тем, кто остался. Участковым — Аркашка был... Не человек, а зверь... Всё вокруг деревни бродил и следил за всем. И дождался... Мальцы-то бежавшие из леса за едою пришли, а он, словив их, на глазах родителей ихних и поубивал одного за другим. А за что?! Они ж невооружённые... Пацаны лет четырнадцати-пятнадцати... Какой с них спрос?! Бил Аркашка этот нещадно, если кого в чём заподозрит... Прикладом или стволом винтовочным глаза выбивал. Старшие-то, из леса, три раза пытались его казнить... Всех словили. А меня тоже скоро в райцентр увезли — на гармошке играть, которую я уже знал... День и ночь таскали играть то в Совете, то в НКВД. Однажды ночью закончил игру в караулке, а мне и говорят: бери свою гармонь и иди в камеру... Арестовали и обвинили в том, что в тридцать девятом я за Польшу воевал... А мне, во время войны той, — одиннадцать было... Приговорили к двадцати годам Норильска и отправили по этапу. Поверь, и сейчас эта лютость снится. Однажды сунулся за добавкой, а мне по шее деревянной чуркой как врежут... Убить не убили, а покалечили на всю жизнь. Двое лётчиков, которых прямо с фронта в лагерь этот привезли, бежать надумали... Хотели самолёт захватить и на большую землю мотануть. Ни хрена! И до аэродрома не добрались... Избили так, что лица чернее земли стали. А потом отдали рвать собакам... Особенно страшным был сержант Татарчук — бил насмерть, но чтоб подолее... На девятом году разрешили мне играть, музыка-то и помогла всё пережить. О ней, о музыке-то, я еще мальчишкой мечтал. Отец музыкантом был. Вечером — гармошку под мышку и на вечёрку... Мать моя ему вослед — куда пошёл?! А он в ответ на гармошке: блям, блям... А я уже в пять лет отцу подражал, проволочину на достку наматывал... Мать кричит, чтобы домой шёл, а я в ответ на достке той: блям, блям... Однажды удалось у отца гармошку выпросить... Через крик и слёзы... Взял и сразу заиграл! Бывало, бабы вокруг, как пчёлы, вьются: играй «Страдания»... А сейчас бросил музыку... После второго срока охота пропала... Ехал ночью с другом на мотоцикле, а навстречу, тоже на мотоцикле и без фар, — Сашка-сосед. Мы отвернуть не смогли и задели его... Насмерть. Дали мне адвокатшу, и она бланк мне подсовывает пустой — подпиши, чтобы не кататься туда-сюда... Баба вроде душевная и понимает, как мне тошно, Сашка-то погибший другом мне был, и адвокатша она моя же... А на суде уже, когда услышал, что она за меня написала, — окаменел... Мол, во всём, что случилось, только сам виноват и вину свою признаю... Я ей кричу: ты ж защита моя, всё знаешь, как было! Она ж отказывается: сам признался в том, что написано, и сам писал все... Пять лет лагерей присудили мне... Мальцы в зоне, мне: ты, сука... А я же уже старик... И смотрят, что я им отвечу... А я молчал. Начальник зоны обещал, что если ЧП не будет — половину срока с меня снимут...»

деревня35.JPG
«А соседками нашими были три сестры... Три бабищи огромные, и все курящие! И вот как они полоски жали... Наполняют они кисет, из бараньей мошонки сделанный, самосадом и кидают его... И кто из них первою до этого кисета доберётся — садится и курит... А те, что сзади, — сидят и ждут. А та, что курит, кричит им, — дожидайте, несчастницы! Накурится и опять этот кисет вперёд шваркнет, да так, чтобы подалее... И опять попрут, одна за другою, к этому кисету! Бывало, что, глядя на это, катаемся по ниве, животы от смеха рвали... А потом ещё... Соберут грибы, высушат их и везут в Невель продавать. На лошади. И втроих на одной телеге. Едут, значит, ноги под себя подложены, чтоб удобнее... Сидят и покуривают... Подъезжают к Горбатому мосту, что перед городом, а там всех приезжающих евреи встречали: что, мол, продавать везёте? Пристают они с этим к сестрам, а бабы-то им в ответ, с хохотом — жидов сушёных! Увяжутся за ими эти жиды, прямо на колёса садятся, возмущаются: как так, мы вас в милицию сдадим... А бабы, тольки хохочуть — сдавайте! Садятся в телегу-то они с бабами и едуть в милицию их сдавать, А спуск с моста Горбатого очень крутой был, и вот на спуске, а вся телега-то их уже евреями-то облеплена, старшая-то, знак подаёт и коня дёргает... И одного — под зад... И другого — под зад, и третьего... Бац! Бац! Все с колёс полетели! А они по коню и поехали с хохотом — продали жидов сушёных... Продадут грибы — напьются в дугу! Приедут домой и с песнями, как пустятся плясать по улице... А муж, у одной из них, был — портной. И она ему: «Макар! Коня выпрягай! А иначе —разорву!». А матка их, старая такая, грузная баба, смеётся: «Во, бесчастники, что вырабатывают!». Ха! А эти-то, что тольки не выделывают там с плясом и визгом... Портной-то, про себя, тихо — тьфу, змеи, о змеи... Пойдёт, коня навяжет, вернётся: «Ну что, не успокоились ещё?» — «Не успокоились! Ты шубу шил? Ставь бутылку! Тогда — успокоимся!». Еще выпьют и затихают... О, бывало чудес! Это — кино! Бесплатное! Но то всё до войны было... А потом уже не смеялись... Когда в Невель-то немцы пришли, принялись почти сразу они всех евреев расстреливать... А мальчонка один со стариком от расстрела бежали... Немцы везде свои приказы развесили, чтобы народ этих евреев им выдал, а кто скрывать что будет — на казнь пойдёт... А старик этот и мальчонка к нам в деревню пришли и просят им помочь... Их в доме разместили, дали одежду кой-какую и еду по домам собрали... Жалко их... А наутро сестры-соседки в другую деревню их повезли, подалее от Невеля, а уже оттуль — ещё далее люди проводили... И так, с рук на руки, их и передавали, пока не попали они в хату к одной учительнице-комсомолке... Она их приняла, накормила, спать уложила и пошла доносить немцам... Их обратно в город и расстреляли, где и других... А деревенские-то, как застыли от этого — комсомолка, учительница... Как же можно так...»

деревня36.JPG
Одержимость бесами для человека воцерковлённого — явление обычное, естественное... Одержимость была всегда. Для атеиста же бесноватость, как и все прочее, не материальное, — дурь или физическая хворь. Для наблюдающего отчитку — это невидимое зло, при приближении своём обдающее холодом и страхом. Оно рядом с каждым человеком, и оно ждёт... В какой-то момент проникает в него, овладевает им, и человек уже не тот, что был прежде, — он зомби, послушное и не осознающее себя орудие чужого...

Небольшой храм на окраине Пскова. Рядом со мною, прислонившись к стене, стоит совсем ничем не примечательная женщина, закутанная в старый платок, у которой я спрашиваю о продолжительности службы... Она что-то отвечает и будто как-то невпопад... Я ещё не успеваю заметить это, как она, громко закричав, опускается на пол. Это незаметно подошедший священник брызнул ей в лицо освящённой водой. Она кричала и кричала, пока он поливал ее, и, наконец, совсем без сил, затихла на полу.
Другая, у окна, с зычным и каким-то нечеловеческим совсем хрипом, выдыхала что-то во двор... Выдохнув это что-то в очередной раз, она поворачивается к соседке молящейся и ладошкой ту — по спине... И искусственно детским голоском: «Вот тебе, проклятая, вот тебе!». Священник к ней метнулся, расталкивая прихожан, кадит ладаном и накрывает Евангелием... И опять ребячий голосок: «Ну выхожу ж, чего тебе ещё!» И вдруг, рядом стоящую с ней бабу начинает ломать, корчить и бить об пол. Хрипит, пена белая из перекосившегося рта хлещет: «Убью, гад, бля, убью, уберися от меня, не выйду, бля!». И реакция на ладан, всего лишь на ладан: «Гад, всё равно дышать буду, бля!». Священник, на всю церковь, басом: «Изыди, изыди!».


И, кажется, уже изо всех углов слышится брань, стоны и звериный рёв... У окна мальчонка лет десяти скорчился, голову в коленки и ладошками закрылся... Будто и нет его здесь и скулит, как щенок: «Не надо меня поливать, не надо!». Неужели и он? И в церкви уже будто зверинец взбесившийся: «Ух, страшный я, какой страшный — не выйду!» — «Устранися! Устранися!». И у бабы, которая около меня на полу бьётся, уже не лицо, а маска, трясущаяся в корчах, и глаза дикие совсем, не человечьи...

деревня37.JPG

деревня38.JPG
«Нас с Мишкой на войну вместе взяли... В первый же месяц мы с ним вдвоих и в плен угодили... В лагерь не послали, а определили работать у бауэра, у хозяина немецкого. Кормили при том хорошо, не то что дома... Но Мишка... Он же чудной... Решил сбежать. Уже далека, на дороге, поймали его двое полицаев польских... Мишка — драться. Одного убил, а другого — покалечил... Тут — немцы подоспели, и обратно Мишку в лагерь... Поначалу-то убить его хотели сразу, но почему-то пожалели... Видно, что ошалели от такого нахальства. Собаками только порвали, и всё... А меня тож, у бауэра этого забрали и в тот же лагерь отправили. Но Мишка — он же чудной... Отлежался и опять за своё... Тут уж фронт рядом подобрался. Мишка подлез ночью под проволочину — и в лес... Перешёл через этот фронт и опять в лагерь попал, но уже наш. Стали следователи пытать его — не шпион ли Мишка? Мишка не стерпел и опять убег в лес. Погоня его не нашла, а, можа, и плохо искала, ведь война рядом... Когда я из плена-то освободился и в деревню вернулся — он уже там... И поженился! Пожили они немного, а потом он тёшу из двухстволки уложил... Что-то они не поладили... Присудили ему — восемь годов. Так смейся или не смейся — он и оттуль убег! Вернулся в деревню, и поселился в крайней хатке. Участковый наш всё время ходил его уговаривать: иди сдайся — меньше срок дадут... Мишка где-то с полгода так вот пожил, а потом заявился в органы... Ему там все зубы повыбивали и, ещё шесть годов присудив, отправили обратно в лагерь. Вернулся после срока в деревню весь картинками разрисованный, без зубов и весёлый. Первую свою жену бросил и привёз из соседней деревни эту ведьму...»

Дед Мишка смеяться любит и смеётся очень заразительно... Но если приглядеться, то можно заметить, что глаза Мишкины и этом смехе не участвуют... И будто отдельно живут — сами по себе... Жена его — действительно колдунья. Лечить — не вылечит, а любое зло — сделать может. Потому в деревне её не любят и боятся. Не боится ведьму только дед Мишка, и когда, получая пенсию, напивается — колотит жену-колдунью смертным боем...

деревня40.JPG
А хужее немцев власовцы были. Утром немецкий комендант у деревенских спрашивал: «Не обижают ли они вас, если так — накажем...». А им что... Как ни вечер, пойдут в соседнюю деревню, молодых и старых баб сгонют в одну хату и творят, что хотят. У нас-то — спокойно было... Переводчик немецкий жил. Они его боялись...»

«А у нас страшно было. Немцев, полицаев, партизан — всех одинаково боялись... С партизанами пойдёшь — немцы накажут, а дома останешься — партизаны... В соседней деревне жил мужик парализованный. Когда немцы-то подошли, жители в лес сбежали, а он и с места не сдвинулся... Куда ему, инвалиду-то... А следующей ночью партизаны подобрались к дому егоному и постреляли его вместе с жёнкою и детишками. У нас учитель жил... Его Николаем Исааковичем звали. Когда немцы в деревне появились, велели они старосту выбирать. Николай-то Исаакович — самый уважаемый в деревне человек был — его и выбрали мы. И той же ночью отряд из леса пришёл... Расстреляли они его и егоную жену больную, которая даже с печки не вставала. А ещё через месяц подкараулили они его глухонемую сестру и тож убили...»


«А к нам в хату пьяный власовец ворвался... Стал кричать и лаяться — самогону хотел. А у нас ничёх не было, и тогда стал он в красный угол стрелять... А там — икона Николая-угодника. Три пули, смотри вот — прошли по краю, а четвёртая отскокла и прямо в него, во власовца. И насмерть его...»

«Отряд у нас в районе был... «За Родину» — прозывался... Наш командир нам приказывал — кого встретите с того отряда — стреляйте их сразу. Грабили они всех... Встретят на дороге — сымай рубаху, скидай сапоги! А не подчинишься — известно что будет. Никого не жалели...»
«А немцы-то не все злодеи были, как про то говорят. Угнали нас аж за Оболь... Полицаи из толпы баб с дитями выдёргивали и в хаты водили, в тепло... Ну, а кто один — в поле оставался. Ужо когда наши наступать стали, офицер немецкий баб собрал и говорит: идите в лес, ховайтесь, а то приказ поступил — в Германию местных гнать... Потом часто в хату нашу приходил и дитям конфеты давал... Говорил, что против воли своей они сюда воевать пришли и что за семью свою он боится...»

«А у нас немцы, зимой-то, воду к деревне — на евреях возили. Запрягут баб с детишками да стариков в бочку и погоняют, как скотину... Особо евреям доставалось... Что эти злодеи учиняли... Семью в шифоньер затолкали да в землю... А других потом постреляли. Нет! В Бога я не верю. В него немцы верили, а что творили... Нельзя после того в него верить!»
«Одна девушка наша, в войну, то с немцами погуливала, то с нашими... И везде своя. Прошло несколько годов — в церкви поёт... Чи — подмудрилась, чи — подхитрилась...»

«Живём — кто как... Я так думаю — грешны мы все — то ругаемся, то сотворим что не по-Божьему. А книги святые читать — это ещё не значит, что живёшь, как надо... Вон бригадир наш, евангелист. Книг святых у него полон дом, а что с матерью своей творит... Лается на неё каждый день: «Когда сдохнешь?!» Печку неделями не топит — горячего совсем она не ест... Даже хлеба вволю не даёт. А она ж не виновата, что Бог её на земле держит...»


Поразительные записки, удивительные фотографии... Все это собрано и сбережено одним человеком, рабом Божиим Сергием Жиркевичем. Совершенно случайно, разбирая архив, нашел фотографию. Оказывается, наше то знакомство, с рассказа о котором я начал 1-ю часть Русской Атлантиды, было зафиксировано!!! Что это, как не маленькое, но, кажется очевидное чудо.
И посмотрите, как эта фотография оказалась по стилистике близка к тому, что оставил нам сам Сергей... Поистине он - один из своих героев, героев уходящей на дно "Советской Руси". Да что он, все мы такие...
IMG_5575.jpg
Перейти к предыдущей записи Русская Атлантида 1

Комментарии

Дед Перевоз- это уже Харон... Вот и перевозит он души умерших через реку Стикс, в царство мертвых, в Аид. Или наоборот, Аид остается на этом берегу озера. Ибо жизнь эта страшна, это уже не страшилки-сказки, талантливо записанные, как сказанные, которые ощущаешь на вкус и цвет, это страшная явь, которая все не кончается. Осуждать, проклинать, ужасаться? Молиться...
 
Страшный человеческий документ, обвинительный приговор канувшему (будем надеяться) в небытие строю. Об этом страшно читать, а каково было так жить?.. Вглядитесь в эти глаза.
Я видела таких же людей, с такими же глазами, может, только чуть лучше одетых, несколько лет назад на Псковщине. Сидевших за большим импровизированным столом, прямо на улице, погожим июльским днем, в праздник богомоленья... Когда-то в каждой деревне был свой "престольный праздник". Никто не помнит, что это за праздник, но рудиментарная память о нем жива: через неделю после Петровок тащат на общий стол снедь и выпивку (обретаемые в приезжающей раз в неделю автолавке). В каждом доме есть красный угол, но вместо икон там либо пусто, либо, в лучшем случае, репродукция из "Огонька". На Казанскую прибираются в домах, топят баню, однако в храм не ходят: семь километров по буеракам и полям, где летом - по пояс в росе.
Эта деревня, одна из десятка давно уже необитаемых окрестных деревень, пока еще теплится: пока еще приезжают из городов дети и внуки...
Смотреть на все это - больно.
Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего Сергия!.. И низкий поклон отцу Константину, через которого пепел его героев постучался в наши сердца...
 
"Пепел Клааса стучит в мое сердце"! Спасибо, что вспомнили эту гениальную фразу из "Тиля". Это как раз то, что нужно каждому из нас, любящему свою страну, свой народ, свою веру. Прощать. Помнить. И любить.
 

Информация о записи

Автор
священник Константин Пархоменко
Просмотры
7.989
Комментарии
4
Последнее обновление
Сверху