Кто сказал, что в пустыне нет жизни? Кто сказал, что в пустыне нéчего делать? Это значит, что не был человек этот в пустыне; а если и был, то не увидел, не понял ее удивительный, богатейший мир. Пустыня – это живая душа. С ней надо познакомиться, с ней надо подружиться. Только тогда она откроет тебе свои тайны, свои богатства, свою любовь.
Я открывал ее постепенно, раз за разом, все глубже погружаясь в ее неспешное бытие. И после каждого общения с нею, она становилась мне все ближе, понятнее, роднее. Разве суровая она, разве гордая она, разве отторгает она человека от груди своей? Нет, она нежная, она ласковая, она любящая. Только надо понимать, как живет она, и, приходя к ней, надо уметь подчиниться ее законам, знать, как общаться с ней, на каком языке с ней говорить...
А песок! Какой в пустыне песок! Чистый, без пыли и грязи, мелкий и однородный – песчинка к песчинке, как будто специально с любовью перебранный целым сонмом добрых великанов, текучий, как вода в реке. Возьмешь его в горсть – и он тоненькими струйками сочится сквозь пальцы, не оставляя ничего в руках и не поднимая ни малейшего облачка пыли. А какой разный он! Там, где ветер постоянно трамбует его, поверхность бывает твердой, как хорошо накатанная дорога, а на крутом склоне бархана песок почти жидкий, там вязнут ноги по колено и идти тяжело, как зимой без лыж по заснеженному лесу. Но когда ложишься на него и запускаешь обе руки по локти в его мягкую теплоту, или когда падаешь на него навзничь и лежишь, расслабившись, на его мягкой струящейся поверхности и, не глядя, ласкаешь рукой его мелкую застывшую рябь, взирая в высокое голубое небо, он – нежный и ласковый, как объятия матери, как пуховая перина.
А какие там цвета! Видели ли вы когда-нибудь, что такое пустыня в пору весеннего цветения? Палевый песок как нежнейший фон оттеняет потрясающее многообразие красок. Огромные красные маки ковром покрывают землю возле зарослей саксаула. Желтая сурепка выделяется среди них как глазки яичницы на сковороде с томатом. Крохотные фиолетовые цветочки обсыпают веточки саксаула. А на песке между кустами – красно-черный, бархатно-переливчатый, манящий, одинокий лист эминиума (Примечание: эминиум Леманна – травянистое растение) с торчащим рядом с ним “столбиком” такого же удивительного цвета. А кусты кандыма весной усеяны бесчисленным множеством пушистых красных, желтых и белых шариков-плодов. И пышные высокие кусты тамариска с ярко розовыми кистями меленьких цветков. И эти удивительные крохотные с ноготок цветочки с четырьмя или пятью округлыми желтыми лепестками и красной серединкой. А это что такое? Прямо из песка на полметра торчит толстенный с руку ствол, увешанный как колокольчиками желто-фиолетовыми сочными цветами. Все это сооружение похоже на огромный кукурузный початок, каким-то шутником поставленный здесь всем на удивление. Это заразиха, прикрепившаяся где-то в полутора или двух метрах под поверхностью на корнях кандыма. А вот поразительными свечами из розетки узких листьев, лежащих прямо на песке, вознеслись почти метровые стрелы эримурусов, несущие множество прекрасных белых цветов. В рост человеческий тянет к небу шар меленьких желтых цветочков ферула. И большущие розовые цветы мальвы... Как завораживающе прекрасна цветущая весенняя пустыня!
А как много удивительных и трогательных созданий живут здесь! Вот из норы в нору перебегают, останавливаясь и посвистывая, длиннохвостые мышки песчанки. Малыши уморительно катаются по земле, забыв об осторожности, под ногами у матери. А та – моет лапками свою симпатичную мордочку и следит за тем, чтобы опасность не застала малышей врасплох. Другая взрослая песчанка, по-деловому шустро, набрав в рот целый ворох разной травы, бежит с ним по протоптанной тропинке к одной из норок. Жизнь колонии течет своим чередом… Перепархивают с цветка на цветок разноцветные бабочки – узорчатые адмиралы, парусники, белянки, ползают по тоненьким веткам солянок красные с желтыми пятнами жуки нарывники, а на розовых ветвях тамариска медленно копошатся потрясающие тонкостью резной работы переливчатые желто-зеленые, крупные и вытянутые как пули жуки златки, как будто вышедшие из-под гениального резца Фаберже. Хотя нет, ни один мастер земной не в состоянии создать такое многообразие и тонкую гармоничность! Не под силу это человеку. Это – само совершенство.
Так разве можно сказать об этом удивительном мире, что здесь пусто, мертво, неинтересно?
Это только кажется, что все обитатели пустыни суетятся и спешат. Ничего подобного! Их жизнь течет размеренно и плавно, повторяя свой дневной цикл с настойчивым постоянством. Растения могут спешить отцвести в те сроки, пока еще в почве достает влаги и пока горячее солнце не прожгло насквозь нежные лепестки. Но это не суета, это строгий ритм, который поддерживается ежедневным, регулярным, настойчивым и спокойным трудом. Ящерица может спешить перебежать горячий участок почвы. Но и это не суета. Достигнув теплой тени, она распластается там, полузакрыв глаза в дремотной неге, и, не спеша, отдохнет от погони за вкусным жучком. И это тоже свой строгий ритм, спокойный и размеренный, как накатывающийся на берег морской прибой.
Да и сам песок как застывшая водная гладь рябит на ветру. Но как нет в пустыне ничего спешного, так нет в ней и ничего застывшего. Разве эта рябь на поверхности песка недвижима? Нет, она такая же живая, как и на воде, только волны эти текут здесь намного медленнее, спокойнее. Мы не замечаем их движения, но оно есть. Постоянно меняет рисунок свой поверхность песка, перетекают с места на место огромные барханы. И в этом – тоже свой непререкаемый ритм, ритм неспешного океанского прибоя: с мягким шелестом накатит волна на пустынный берег, а затем, нежно перебирая мягкими пальцами камушки как четки, сбегает обратно в бездонную пучину. Туда – обратно, туда – обратно... и так без конца. Какая удивительная связь, какая гармоничная общность таких вроде бы разных стихий – океанских просторов и безводной пустыни!
У каждого явления, у каждой жизни здесь есть свой метроном. Все эти метрономы отсчитывают каждый – свой ритм, каждый – свое время, но все они непостижимым образом согласуются, сливаются в один общий ритм, безоговорочно подчиняются ему, тому ритму, в котором живет пустыня. И не может быть никакой суеты, никакого поспешения, когда жизнь проходит под его равномерное, спокойное и всевластное постукивание.
Сколько сидели мы, не отрываясь от этой поразительной картины, пытаясь не спугнуть это ни с чем не сравнимое состояние? Кто знает! Но когда мы спустились вниз, мы уже были другими. Даже мимолетное соприкосновение души человеческой с такими беспредельными категориями оставляет след свой на всю его жизнь. Всем нутром своим ты начинаешь ощущать суетность своего мирского существования, преходящее, врéменное значение наших мирских ценностей. И вместе с тем душа твоя, коснувшаяся вечности, теперь уже безоговорочно уверена в том, что существуют высшие, непостижимые нашим человеческим умом категории, непреходящие духовные ценности. Это становится так же очевидно, как солнце на небе, как вода, как пустыня, это больше не требует никаких дополнительных объяснений и доказательств.
И тогда ты проникаешься уважением к окружающему тебя миру, к непреложной значимости каждой точки, каждого штриха в этой поразительной картине, к его мудрости, к целесообразности и гармонии этих травок и цветков, этих жучков и ящериц, джейранов и барханов, восходов и закатов, этой пустыни и самóй жизни. Какой же беспредельно мудрый Творец создал этот немыслимо сложный и прекрасный организм? И как удается ему без видимых усилий руководить его работой, будто дирижер, который легким взмахом своей палочки заставляет гигантский оркестр, где каждый инструмент играет свою собственную партию, согласованно производить на свет неземной красоты музыку?
А что пустыня? И там – точно то же самое. Тяжело ходить? Но если все время приходится передвигаться на большие расстояния, то к этим нагрузкам привыкаешь. Солнце жжет? Не ходи по солнцепеку; а если это неизбежно – одевайся как положено. Жарко, жажда мучает? И на то есть определенные правила. Соблюдай их – и будешь жив, и не придется сетовать тебе на тяжелые условия. Главное – с пустыней нельзя быть горделивым, самонадеянным, невнимательным, пренебрежительным, неуважительным. Она за это жестоко карает. И как здóрово, когда человек, побывавший здесь, вдруг поймет, что не только пустыня, но и мир вокруг также не терпит ни гордыни, ни пренебрежения, ни неуважительности, он также за это карает. Но просто в пустыне все проявляется отчетливее, острее. Как полезно будет, если человек, усвоив этот важнейший урок, оставит его навеки в своем сердце и так же будет относиться ко всему миру, ко всем людям на земле!
Я открывал ее постепенно, раз за разом, все глубже погружаясь в ее неспешное бытие. И после каждого общения с нею, она становилась мне все ближе, понятнее, роднее. Разве суровая она, разве гордая она, разве отторгает она человека от груди своей? Нет, она нежная, она ласковая, она любящая. Только надо понимать, как живет она, и, приходя к ней, надо уметь подчиниться ее законам, знать, как общаться с ней, на каком языке с ней говорить...
***
Какая удивительная мягкость линий! Ни одного острого угла, ни одного вертикального обрыва. Все сглажено, как рябь на спокойной поверхности озера. Вершины прикустовых бугров, украшенные пышными шапками зеленеющего кандыма (Примечание: кандым – пустынный кустарник) или саксаула, плавно стекают в мягкие низины, чтобы снова взмыть ввысь на следующем бугре. И так без конца: вверх – вниз, вверх – вниз... Высокие барханные гряды с открытыми, обнаженными, лишенными всякой растительности песчаными пространствами, грациозно сменяются межбарханными понижениями с кандымами, саксаулом, разнотравьем, с крохотной песчаной осокой. Затем они плавно повышаются и переходят в плато со знакомыми нам уже прикустовыми буграми и впадинами. А там – опять голая вершина барханной гряды. И снова, но уже в бóльших масштабах: вверх – вниз, вверх – вниз... И так до самого горизонта. Эти удивительные волны, эта размеренная неспешная последовательность плавно и равномерно покачивают тебя на своей поверхности как теплые морские волны.
А песок! Какой в пустыне песок! Чистый, без пыли и грязи, мелкий и однородный – песчинка к песчинке, как будто специально с любовью перебранный целым сонмом добрых великанов, текучий, как вода в реке. Возьмешь его в горсть – и он тоненькими струйками сочится сквозь пальцы, не оставляя ничего в руках и не поднимая ни малейшего облачка пыли. А какой разный он! Там, где ветер постоянно трамбует его, поверхность бывает твердой, как хорошо накатанная дорога, а на крутом склоне бархана песок почти жидкий, там вязнут ноги по колено и идти тяжело, как зимой без лыж по заснеженному лесу. Но когда ложишься на него и запускаешь обе руки по локти в его мягкую теплоту, или когда падаешь на него навзничь и лежишь, расслабившись, на его мягкой струящейся поверхности и, не глядя, ласкаешь рукой его мелкую застывшую рябь, взирая в высокое голубое небо, он – нежный и ласковый, как объятия матери, как пуховая перина.
А какие там цвета! Видели ли вы когда-нибудь, что такое пустыня в пору весеннего цветения? Палевый песок как нежнейший фон оттеняет потрясающее многообразие красок. Огромные красные маки ковром покрывают землю возле зарослей саксаула. Желтая сурепка выделяется среди них как глазки яичницы на сковороде с томатом. Крохотные фиолетовые цветочки обсыпают веточки саксаула. А на песке между кустами – красно-черный, бархатно-переливчатый, манящий, одинокий лист эминиума (Примечание: эминиум Леманна – травянистое растение) с торчащим рядом с ним “столбиком” такого же удивительного цвета. А кусты кандыма весной усеяны бесчисленным множеством пушистых красных, желтых и белых шариков-плодов. И пышные высокие кусты тамариска с ярко розовыми кистями меленьких цветков. И эти удивительные крохотные с ноготок цветочки с четырьмя или пятью округлыми желтыми лепестками и красной серединкой. А это что такое? Прямо из песка на полметра торчит толстенный с руку ствол, увешанный как колокольчиками желто-фиолетовыми сочными цветами. Все это сооружение похоже на огромный кукурузный початок, каким-то шутником поставленный здесь всем на удивление. Это заразиха, прикрепившаяся где-то в полутора или двух метрах под поверхностью на корнях кандыма. А вот поразительными свечами из розетки узких листьев, лежащих прямо на песке, вознеслись почти метровые стрелы эримурусов, несущие множество прекрасных белых цветов. В рост человеческий тянет к небу шар меленьких желтых цветочков ферула. И большущие розовые цветы мальвы... Как завораживающе прекрасна цветущая весенняя пустыня!
А как много удивительных и трогательных созданий живут здесь! Вот из норы в нору перебегают, останавливаясь и посвистывая, длиннохвостые мышки песчанки. Малыши уморительно катаются по земле, забыв об осторожности, под ногами у матери. А та – моет лапками свою симпатичную мордочку и следит за тем, чтобы опасность не застала малышей врасплох. Другая взрослая песчанка, по-деловому шустро, набрав в рот целый ворох разной травы, бежит с ним по протоптанной тропинке к одной из норок. Жизнь колонии течет своим чередом… Перепархивают с цветка на цветок разноцветные бабочки – узорчатые адмиралы, парусники, белянки, ползают по тоненьким веткам солянок красные с желтыми пятнами жуки нарывники, а на розовых ветвях тамариска медленно копошатся потрясающие тонкостью резной работы переливчатые желто-зеленые, крупные и вытянутые как пули жуки златки, как будто вышедшие из-под гениального резца Фаберже. Хотя нет, ни один мастер земной не в состоянии создать такое многообразие и тонкую гармоничность! Не под силу это человеку. Это – само совершенство.
***
В пустыне все – индивидуальность. Здесь нет массовости. Каждый бугорок здесь – личность, каждая низинка – не похожа на остальные, имеет свое лицо, свой характер. Вот яркий коричневый плодик пустынной осоки, висящий как легкий воздушный шарик на тоненькой веточке. Вот деловито ползет по своим важным жучиным делам чернотелка, оставляя на песке две ровненькие цепочки частых следов. Вот куст смирновии, весь в меленьких розовых благоухающих медом цветочках. Вот на вершине бархана на вытянутых лапках стоит, высоко подняв тело над поверхностью песка и закручивая колечком свой длинный черно-белый хвост, ящерица круглоголовка. А высоко на саксауле на самой тоненькой веточке сидит и внимательно озирает все вокруг самец ящерицы агамы, раздувая ярко фиолетовое горло и часто кивая головой, как бы говоря всем вокруг: “Это моя территория, это я здесь хозяин!” Важно шагает по пустыне огромный, серовато-оранжевый с черными полосами варан, часто опуская голову и ощупывая поверхность песка своим длинным, розовым, раздвоенным языком. А вот, как ручеек ртути, грациозно перетекает от одного куста к другому тоненькая стрела-змея. Она высоко поднимает голову с внимательными большими глазами и высматривает зазевавшихся ящериц. Вот не спеша, важно ползет к своей норке жук медляк. Каждая травинка, каждый жучок, каждая ящерица, каждый бугорок воспринимается здесь как индивидуальность, гармонично вписанная в единый слаженный ансамбль.
Так разве можно сказать об этом удивительном мире, что здесь пусто, мертво, неинтересно?
***
Для того, чтобы почувствовать пустыню, чтобы увидеть, чем и как она живет, нужно набраться терпения и внимательно наблюдать. Пустыня не терпит спешки. Здесь все происходит в свое время. И этого времени придется дождаться. Придется лечь на песок, замереть и ждать. Час, два, сколько потребуется. Или нужно будет ходить по осыпающемуся песку то вверх, то вниз, километр за километром, день за днем, пока не встретишь то, что хотел найти.
Это только кажется, что все обитатели пустыни суетятся и спешат. Ничего подобного! Их жизнь течет размеренно и плавно, повторяя свой дневной цикл с настойчивым постоянством. Растения могут спешить отцвести в те сроки, пока еще в почве достает влаги и пока горячее солнце не прожгло насквозь нежные лепестки. Но это не суета, это строгий ритм, который поддерживается ежедневным, регулярным, настойчивым и спокойным трудом. Ящерица может спешить перебежать горячий участок почвы. Но и это не суета. Достигнув теплой тени, она распластается там, полузакрыв глаза в дремотной неге, и, не спеша, отдохнет от погони за вкусным жучком. И это тоже свой строгий ритм, спокойный и размеренный, как накатывающийся на берег морской прибой.
Да и сам песок как застывшая водная гладь рябит на ветру. Но как нет в пустыне ничего спешного, так нет в ней и ничего застывшего. Разве эта рябь на поверхности песка недвижима? Нет, она такая же живая, как и на воде, только волны эти текут здесь намного медленнее, спокойнее. Мы не замечаем их движения, но оно есть. Постоянно меняет рисунок свой поверхность песка, перетекают с места на место огромные барханы. И в этом – тоже свой непререкаемый ритм, ритм неспешного океанского прибоя: с мягким шелестом накатит волна на пустынный берег, а затем, нежно перебирая мягкими пальцами камушки как четки, сбегает обратно в бездонную пучину. Туда – обратно, туда – обратно... и так без конца. Какая удивительная связь, какая гармоничная общность таких вроде бы разных стихий – океанских просторов и безводной пустыни!
У каждого явления, у каждой жизни здесь есть свой метроном. Все эти метрономы отсчитывают каждый – свой ритм, каждый – свое время, но все они непостижимым образом согласуются, сливаются в один общий ритм, безоговорочно подчиняются ему, тому ритму, в котором живет пустыня. И не может быть никакой суеты, никакого поспешения, когда жизнь проходит под его равномерное, спокойное и всевластное постукивание.
***
Мы подходим к барханной гряде. Она отличается от остальных – она намного выше всех. По осыпающимся склонам мы поднимаемся на ее вершину. Мы садимся на ее краю и замираем от неожиданного величия увиденного. Мы сидим в центре Мира. Вокруг нас до самого горизонта во все стороны простирается пустыня. Кусты и травы, бугры и долины... Только что каждая из них была своим не похожим на других мирком. Но отсюда все сгладилось, потеряло свою индивидуальную значимость. Круг горизонта виден во все стороны, он как циркулем очерчивает полное единообразие обозримых и необозримых просторов. Во все стороны – одинаковая неизмеримая бесконечность. А в центре этой бесконечности – мы. Пространство, расстояния потеряли здесь свой смысл. Эти понятия померкли, стали мелкими и ненужными перед лицом бесконечности. Но это еще не все. Здесь не стало времени. Перед нами предстала сама вечность. Как описать ее? Как осмыслить? Да и надо ли ее осмысливать? То, что облеклось в форму мысли человеческой – уже не есть ни бесконечность, ни вечность…
Сколько сидели мы, не отрываясь от этой поразительной картины, пытаясь не спугнуть это ни с чем не сравнимое состояние? Кто знает! Но когда мы спустились вниз, мы уже были другими. Даже мимолетное соприкосновение души человеческой с такими беспредельными категориями оставляет след свой на всю его жизнь. Всем нутром своим ты начинаешь ощущать суетность своего мирского существования, преходящее, врéменное значение наших мирских ценностей. И вместе с тем душа твоя, коснувшаяся вечности, теперь уже безоговорочно уверена в том, что существуют высшие, непостижимые нашим человеческим умом категории, непреходящие духовные ценности. Это становится так же очевидно, как солнце на небе, как вода, как пустыня, это больше не требует никаких дополнительных объяснений и доказательств.
И тогда ты проникаешься уважением к окружающему тебя миру, к непреложной значимости каждой точки, каждого штриха в этой поразительной картине, к его мудрости, к целесообразности и гармонии этих травок и цветков, этих жучков и ящериц, джейранов и барханов, восходов и закатов, этой пустыни и самóй жизни. Какой же беспредельно мудрый Творец создал этот немыслимо сложный и прекрасный организм? И как удается ему без видимых усилий руководить его работой, будто дирижер, который легким взмахом своей палочки заставляет гигантский оркестр, где каждый инструмент играет свою собственную партию, согласованно производить на свет неземной красоты музыку?
***
Нелегок путь по пустынным просторам! Песок сыпучий, лучи солнечные прожигают до самых пяток, горячий ветер, жара, жажда... Но так ли все ужасно? Подумайте: в суетных городах наших на улицах большой поток машин, но если ты знаешь и соблюдаешь правила движения, то ты – в относительной безопасности. Опасно ли вообще ходить по улицам? Да, конечно, но мы ходим; к этому уровню опасности мы уже привыкли.
А что пустыня? И там – точно то же самое. Тяжело ходить? Но если все время приходится передвигаться на большие расстояния, то к этим нагрузкам привыкаешь. Солнце жжет? Не ходи по солнцепеку; а если это неизбежно – одевайся как положено. Жарко, жажда мучает? И на то есть определенные правила. Соблюдай их – и будешь жив, и не придется сетовать тебе на тяжелые условия. Главное – с пустыней нельзя быть горделивым, самонадеянным, невнимательным, пренебрежительным, неуважительным. Она за это жестоко карает. И как здóрово, когда человек, побывавший здесь, вдруг поймет, что не только пустыня, но и мир вокруг также не терпит ни гордыни, ни пренебрежения, ни неуважительности, он также за это карает. Но просто в пустыне все проявляется отчетливее, острее. Как полезно будет, если человек, усвоив этот важнейший урок, оставит его навеки в своем сердце и так же будет относиться ко всему миру, ко всем людям на земле!
***
Уставшие после далекого перехода, подходим мы к юрте, которая неожиданно возникает из-за ближайшего бархана. Горячий зеленый чай, кусок сухой лепешки с сахаром, неспешные, ничего не значащие разговоры о жарком лете, баранах, о моем родном городе... Приветливость, дружелюбие и теплота сердечная, уважение к путнику – закон этих строгих мест. Так пусть все это станет законом и для нас в наших странствиях по просторам нашей жизни. Это – лучший закон из всех, которые я знаю.
***
Многому учит пустыня. Учит смирению и терпению, учит подчинению неизбежности, учит собранности и наблюдательности, вниманию, любви и уважению к миру, к людям, к природе, к каждой песчинке, к каждой травинке, к каждой твари земной. И если не научился ты этому – беда тебе. Пропадешь. Пропадешь в пустыне, пропадешь в мире. Станет мир для тебя пустыней страшной, грозной, опасной, карающей. И не на кого будет тогда пенять – эту пустыню для себя выдумал и создал ты сам.