Пролагатели торной дороги...

Бог велел делиться
Пролагатели торной дороги...

Сегодня я хочу поделиться с вами большой радостью от чтения книги. Речь – о книге «Рифмуется с радостью. Размышления о старости», написанной игуменией Феофилой (Лепешинской), автором таких блестящих книг, как «Дерзай, дщерь!» и «Плач третьей птицы».
Однако молодую часть читательской аудитории, для которой проблемы старости, а тем более «радостной» (очевидный оксюморон:)), представляют пока что теоретический интерес, прошу не спешить уходить отсюда. Потому что сегодня я хочу познакомить вас с двумя главами книги игумении Феофилы, содержанию которых «все возрасты покорны». Речь в них
– о таких вещах, «как связь поколений, духовное наследство, память рода; иначе как объяснить самим себе, что мы собой представляем, откуда пришли, какой традиции принадлежим. ... Ради того составлял родословную Пушкин, писал «Семейную хронику» С. Т. Аксаков, оставил в домашнем архиве «Жизнь и приключения» А.Т. Болотов. Т.-С. Элиот утрату традиции, органической связи с прошлым считал опаснейшей болезнью общества. Народ должен быть единой большой семьей, в которой мирно уживаются взрослые, дети, старики, красавцы и уроды, умные и глупые, здоровые и больные».


2266626.jpg _MG_3623.jpg
Матушка Феофила – наша современница. Она является настоятельницей Богородице-Рождественской девичьей пустыни в селе Барятино Калужской области.


Tempora mutantur…


Умирают мои старики –

Мои боги, мои педагоги,
Пролагатели торной дороги,
Где шаги мои были легки.
Б. Слуцкий

…еt nos mutamur in illis[1]. Существует стойкое, из поколения в поколение переходящее, заблуждение: в юности люди считают прошедшее устарелым, ненужным сегодня, как сейчас выражаются, отстоем (производное от отсталого?); но с возрастом, начиная кое-что понимать, меняют позиции на противоположные. Старикам свойственно идеализировать времена своей юности: скажем, рожденные в 40-е с теплотой вспоминают соседей по коммуналке, дешевую водку и колбасу, «Серенаду солнечной долины» и другие «трофейные» фильмы, песни Петра Лещенко «на костях», т.е. на использованных рентгеновских снимках, джаз Georgiya Garaniana по «Голосу Америки», «Апельсины из Марокко» в «Юности», «Голого короля» в «Современнике», гражданственные стихи у памятника Маяковскому, позже – кухонные посиделки с разговорами о Солженицыне, песнями Окуджавы, Высоцкого, Галича; словом, как провозгласил один скандальной репутации автор, «у нас была великая эпоха», имеется в виду «до перестройки»; совершенно так же родители хвалили житье «до войны», а их родители – «до революции».

На самом деле любая эпоха оставляет после себя больше горечи, чем счастья; история составляется главным образом из бедствий. Прошлое кажется приятным большей частью потому, что насельники его сами были молоды, непосредственны, беззаботны и жили на всю катушку, переполненные интересными встречами и событиями. Вообще почему-то испокон веков принято критиковать то время, в которое живешь: Петрарка считал свой век «жалким», «никудышным» и тянулся к античности, Киплинг устроил в своем доме подобие средневековья и запрещал пользоваться телефоном, а у нас некоторые православные считают за идеал поселиться в деревенском доме, отключить электричество, кормиться с огорода и молиться при свече – но почему бы не при еще более древней лучине?

С. Юрский с телеэкрана заявляет: «сейчас не мое время», то же говорят многие его ровесники, понятно почему; в 60-е годы поэт Владимир Корнилов упрекал молодых:

Мы стояли насмерть за идеи,

Вы стоите – за самих себя.

А за что готовы постоять нынешние? за рыночную экономику? за визу на ПМЖ в США? за гламур как философию жизни: «человек живет для того, чтоб быть богатым и знаменитым»? Ничего нового; прежде эту «философию», ограничивающую круг интересов индивидуума своей хатой с краю, называли мещанством, которое, помнится, Герцен считал несовместимым с русским характером. Неужели ошибался, как и во всем остальном?

Но все же, если отбросить смешные перегибы, замешенные на эстетических предпочтениях и поверхностных знаниях, пристрастие к прежнему имеет свои основания. П.А. Вяземский, сверстник и друг Пушкина, «переживший многое и многих», всегда выказывал себя приверженцем старины: восхищался вельможами, остроумцами и выдающимися дамами XVIII века и не терпел «сатирических выходок» и обличительных произведений, включая «Горе от ума», представлявших екатерининскую Москву заповедником глупости, невежества и солдафонства; «Войну и мир» Толстого он обвинял в «отрицании и унижении истории под видом новой оценки ее», а корень «исторического вольнодумства», порождавшего «нравственно-литературный материализм», видел в безбожии, которое «опустошает небо и будущую жизнь».
После смерти Пушкина Вяземский считал себя «обломком прошлого»; ему внушали отвращение прогрессисты, разночинцы, нигилисты, его тревожил нарождающийся буржуазный дух, его возмущала тенденция новейшей демократической литературы «опошлять», «низводить», «сплющивать» события в соответствии с собственным уровнем умозрения и творчества. На примере возвеличивания Белинского, почитатели которого объявляли своего кумира гением, он делал вывод об умственном измельчании эпохи.

А.Ф. Кони (1844–1927), и не он один, называл 70-е – 80-е годы XIX века застойными; через столетие те же годы получают идентичное название. Но какова разница! Там – Тургенев, Достоевский, А. Островский, Лесков, а у нас? ну Астафьев, Трифонов, Белов, Распутин; в близком к классикам ранге разве что высланный Солженицын. Если продолжать аналогию до 90-х и далее, получим там – Толстого, Чехова, Бунина, а у нас, простите, Б. Акунина, Пелевина, Улицкую; естественно посещает подозрение о закате культуры.

Томас Манн (1875 – 1955) в старости зафиксировал такие яркие исторические вехи на отрезке собственной жизни, как гегемония Германии при Бисмарке, расцвет Британской империи при королеве Виктории, Первая мировая война, фашизм в Испании, Гитлер и Вторая мировая война; главное значение писатель придавал изменению моральной атмосферы, нравственному упадку, сопровождавшему взлет техники, прогресса и авантюризма.

Его менее известный соотечественник, переводчик русских поэтов Иоганнес фон Гюнтер (1886–1973) с теплотой писал о «бесконечно уютных» керосиновых лампах, о дровах вместо парового отопления, о многих «очаровательных неудобствах» в мире без автомобилей, телефонов и туалетной бумаги, в котором зато было куда меньше инфарктов и неврозов, а доктор умел поставить диагноз без всяких просвечиваний и анализов, по одному только запаху изо рта.

Сомерсет Моэм (1874–1965) в день 80-летия нашел нужным и интересным для других вспомнить, насколько иным был мир во времена его молодости: ни самолетов, ни машин, ни кино, ни радио, ни телефонов, жесткие классовые барьеры, дешевизна и бедность.
В самом деле: XIX век не мог похвалиться техническими затеями современной цивилизации, зато выигрывал в простодушии и чистоте нравов; преступлений совершалось меньше, не говоря уж об их изощренности; о чудовищных телесных и нравственных отклонениях если и ведали, то стыдились говорить; однако, утверждал О. Шпенглер, люди XIX века уже почти поголовно сформировались социалистами: забыв о грехе как первопричине человеческих горестей, они верили, что, если изменить общественный строй на началах справедливости, все станут счастливы. Так, образовываясь и развиваясь, приобретая новые игрушки, человек, увы, теряет более ценные качества и заражается новыми пороками.

В каком-то смысле нас спасает от сознания своей вопиющей неполноценности единственно то, что о предыдущих эпохах мы судим в меру своего убожества: объясняя прошлое в терминах современности, стираем дистанцию и приписываем истории нынешние мотивы и цели. И.-В. Гёте, перечисляя грандиозные мировые события, во время которых ему, он считал, повезло жить – Семилетняя война, отпадение Америки от Англии, Французская революция и Наполеоновская эпопея, – выказывал справедливое опасение: родившимся позднее придется усваивать эти события по книгам, им непонятным, и они, возможно, сделают ложные выводы.

Дворяне знали свою родословную до Рюрика; советским поколениям после революционной мясорубки ничего не известно о предках дальше прадеда: при Советах считалось предосудительным и опасным иметь иное происхождение, кроме пролетарского; впрочем, кто-то выводит подобное равнодушие из низкой породы: плебею нечего хранить и нечем кичиться, фамильную гордость пусть пестуют аристократы. Теперь пошла мода искать «корни»: не то чтоб надеялись обнаружить голубую кровь, но, может быть, из интересов самоуважения, обретаемого за счет славных прародителей.

Один ученый иронически различал «скучные» эпохи, когда все более или менее сыты и ничего особенного не происходит, и «интересные», когда люди массово голодают, стреляют, режут и грызут друг друга; широко известны строки Н. Глазкова:

Я на мир взираю из-под столика.

Век двадцатый – век необычайный.
Чем столетье интересней для историка,
Тем для современника печальней.

Соввласть, старательно и беспощадно пропалывая дореволюционную историю, вымела мыслителей, сгубила духовную, религиозную культуру, уничтожила цвет нации, насадила хамское презрение к прошлому. Б. Васильев в итоговой книге, анализируя большевистскую эпоху, делает несколько неожиданный вывод: нами 70 лет правили оккупанты. В пору работы над романом «Были и небыли» он задался целью выделить характерные явления, сопровождающие иноземное иго; специально созванный в Болгарии, стране, пережившей кровавый опыт турецкого владычества, семинар историков сформулировал эти признаки: 1) геноцид против коренного населения, 2) поголовное уничтожение национальной элиты (дворянства) и 3) унижение основной религии, церквей, монастырей и священников. Татаро-монгольское иго, в отличие от турецкого, этим приметам не соответствует, а вот коммунисты вполне преуспели в покорении и истреблении собственного народа.

Нынешние 70–75-летние, конечно, те, кто мыслил и страдал, не сподобились «посетить сей мир в его минуты роковые»: трагедии, равные революции, великой войне и массовым репрессиям, их миновали: «какая у меня биография, – пишет С. Говорухин, – я не воевал, не сидел в сталинских лагерях, не покорял Джомолунгму, не был героем труда»; из дальних событий людям этого поколения вспоминается разве что смерть тирана, разоблачение культа, полет Гагарина, танки в Праге, а из ближних – ГКЧП и баррикады у Белого дома в 1991 году. Но, как граждане СССР, они стояли перед проблемами, которых совсем не знали на Западе: под гнетом тотальной лжи не поддаться массовому оглуплению и сохранить внутреннюю свободу; испытывая давление всеобщего парализующего страха, противостать душевной деформации, отказаться выть по-волчьи и, по выражению О. Табакова, не стать Молчалиным: «знать больше многих и не иметь возможности сказать об этом открыто – тяжкая душевная ноша».

Редко кому удавалось оставаться на высоте, слаб человек; мало кто сознавал, что, приспосабливаясь ради сохранения себя, как раз и теряет себя: ученые, писатели, артисты, журналисты, играя навязанные идеологией роли, терзались совестью, заливали горе вином и в пьяных монологах пытались оправдать вынужденный конформизм; многие уцелели и выжили, но, как правило, ценой необратимой творческой и личностной деградации. Недаром любимой книгой интеллигенции стал роман «Мастер и Маргарита», убедительно показывающий, что вполне позволительно устроить собственную жизнь при покровительстве сатаны, а позорное прошлое с помощью магии можно запросто стереть, уничтожить, вычеркнуть аки не бывшее.

«С точки зрения духовной мы пережили свое средневековье – сталинизм, это была государственная религия; мы сажали людей, как сжигали на кострах, я верил не в Джугашвили и не в сталинизм, я был обманут, как обмануты были верующие, под ликующие крики которых сгорел Джордано Бруно. Я верил в добро и социальную справедливость, я верил в любовь, честь, совесть, доброту – мой кодекс вовсе не отличается от христианского, кроме одного и самого страшного: я искренне верил в агрессивность, в силу, в право на силу, а это уже иное», – записал Ролан Быков, богато и разносторонне одаренный человек, сумевший, как явствует из его дневника, каким-то чудом сохранить изумительную, почти детскую непосредственность и чистоту.

Однако большинство интеллигенции судорожно искало душевного равновесия, постигая лукавую науку диссидентствовать «под одеялом» при внешнем соблюдении всех обрядов, которых требовала власть; «цинизм – безответственная форма душевной свободы» – сказал Л. Бородин (род. в 1938), один из совсем не многих, кто стремился «отъять поношение от сынов Израилевых», кто пытался выразить любовь к Родине в действенном противостоянии режиму и отсидел за то два срока, в сумме одиннадцать лет.

Прежде придавали большое значение таким вещам, как связь поколений, духовное наследство, память рода; иначе как объяснить самим себе, что мы собой представляем, откуда пришли, какой традиции принадлежим; дефратернизацией, изменой отцам называл философ Н. Федоров увлечение прогрессом, комфортом, удовольствиями и прочей суетой; о. Павел Флоренский считал живую связь с дедами и прадедами точкой опоры; для самоопределения личности чрезвычайно важно знать ее место в каждый момент истории, конечно, в лице своих предшественников-сродников. Ради того составлял родословную Пушкин, писал «Семейную хронику» С. Т. Аксаков, оставил в домашнем архиве «Жизнь и приключения» А.Т. Болотов. Т.-С. Элиот утрату традиции, органической связи с прошлым считал опаснейшей болезнью общества. Народ должен быть единой большой семьей, в которой мирно уживаются взрослые, дети, старики, красавцы и уроды, умные и глупые, здоровые и больные.

Пропасть между поколениями не так уж необозрима; С. Маршака (1887–1964), «четырнадцатилетнего мальчуганчика, полтора вершка от пола» знаменитый критик В.В. Стасов (1824–1906) водил к сыну Пушкина, по-видимому, Александру (1833–1914); артист Михаил Козаков (1935–2011) застал живой О.Л. Книппер-Чехову (1868–1959): она вручала дипломы выпускникам Школы-студии МХАТ, знал Е.Д. Турчанинову (1870–1963), которая во время русско-турецкой войны (1877–78) «щипала корпию для оператора (хирурга) Пирогова»; мальчишкой он видел В.И. Немировича-Данченко (1858–1943), а тот в свое время познакомился в Баден-Бадене с Верой Федоровной Вяземской (1790–1886); каждое утро седой старик, проходя мимо, кланялся княгине, она отворачивалась, не отвечала; Немировичу пояснила: «этот господин – Жорж Дантес». А Леонид Бородин на зоне играл в шахматы с дряхлым привидением, бывшим бургомистром Краснодона Стеценко, реальным персонажем чрезвычайно популярного тогда романа А. Фадеева «Молодая гвардия».

Молодость Честертона (1874–1936) пришлась на эпоху религиозного охлаждения и скептицизма: «темный туман окутал умы»; он с умилением называл великих викторианцев: Уильяма Йейтса, «лично знакомого с феями», поразительно скромного Томаса Харди, «блистательно, неописуемо, молодо суетного», полного жизни Джорджа Мередита, тактичного и учтивого Генри Джеймса, изобретательного шутника Герберта Уэллса, беспощадного спорщика Бернарда Шоу; они, независимо от убеждений, казались начинающему писателю «бесконечно значимыми», но главным, что он вынес из этих встреч с весьма разными людьми, было сознание необходимости иметь мировоззрение, собственные позиции и что-то принимать от великих, а что-то отвергать.

Н.В. Тимофеев-Ресовский (1900–1981) вспоминал великого ученого и «совершенно замечательного человека» В.И. Вернадского, производившего умиротворяющее впечатление на всех, с кем он встречался; самым умным человеком ХХ века, очень крупной, очень замечательной личностью, исключительной по добропорядочности он считал Нильсушку Бора; Боровский кружок включал в себя множество ученых разных направлений, в дружеском общении, «без звериной серьезности», они затевали юмористические дискуссии, обменивались «безумными» идеями, много шутили, устраивали розыгрыши, а потом эти легкомысленные полемики дали повсюду ростки новой физической картины мира.

Теперь хорошо известны имена нескольких литераторов, юность которых проходила вблизи А.А. Ахматовой (1889–1966). По замечанию И. Бродского, у нее нельзя было научиться писать стихи, но можно было научиться, как жить. Анна Андреевна, пишет Е. Рейн, никаким гувернерством не занималась, она просто была примером иной цивилизации, образцом достоинства, правильного тона, пренебрежения суетой и модой; «другой человеческий масштаб», – точно определил В. Рецептер, которому она читала свои стихи. Некоторые из окружения Ахматовой, хочется добавить, заимствовали от нее не только хорошие манеры, но и христианство. Поэт Давид Самойлов (1920–1990), когда приходилось принимать трудные «нравственные решения», прибегал к «душевному опыту» не слишком знаменитой при жизни, тоже верующей, Марии Петровых (1908–1979).

Для многих из числа советской интеллигенции образцом поведения и примером самоотверженной веры была М.В. Юдина (1899–1970); человек богатых дарований, она пришла к Богу через музыку, и ее искусство стало непрерывным радостным славословием Христа перед миром. Она «работала с Евангелием в руках», активно проповедовала, всех жалела, всем помогала: в 30-е годы добивалась смягчения приговоров, навещала ссыльных, посылала деньги, собирала передачи в тюрьмы и лагеря; экспансивная по характеру, она будоражила окружающих и непрерывно о ком-то хлопотала, сама же, будучи подвижницей, одевалась бедно, покупая жилье нуждающимся, жила в весьма скромной квартире, не имела даже собственного рояля и копейки не оставила на свои похороны.

Какой интернет, какие чаты и блоги могут заменить общение с яркой личностью, с живым человеком; в какой книге вычитаешь то, о чем могут поведать старшие в разговоре с глазу на глаз. Раньше хоть из литературных произведений черпали сведения о людях, преданных Родине и долгу, исповедующих благородство и самоотвержение, о славе русского оружия и тому подобных древностях, а теперь и книги, и театр, и кино – всё не о том, совершенно не о том.
Обидно, когда накопленный столетиями опыт, не соответствуя сегодняшней злобе дня, отвергается, эпоха безвозвратно уходит вместе с прежними поколениями; «ставка на молодежь», время от времени провозглашаемая государством, ведет к унынию и отчаянию пожилых, но и молодые отнюдь не выигрывают: без примера, совета и поддержки знающих и умудренных они оказываются в бедности, бессилии и пустоте; разрыв поколений оборачивается необратимой бедой для всего общества: некоторые западные социологи говорят, что, если б советовались с людьми, пережившими великую депрессию, избежали бы нынешнего экономического кризиса. Пророк Исаия в числе наказаний «народу грешному, обремененному беззакониями» предсказывал: «вот Господь отнимет у Иерусалима и Иуды… храброго вождя и воина, судью и пророка и старца… и даст им отроков в начальники, и дети будут господствовать над ними»[47].

Один юноша, Дмитрий Р., резко превосходил сверстников не только эрудицией, но и уверенными, взвешенными, глубокими суждениями о явлениях культуры: фильм, на который дружно ломилась публика, осуждал как фальшивый и претенциозный, художника, восхваляемого всем миром, называл сладким и манерным, в отборе стихов был строг и разборчив, безошибочно угадывая позерство и подражательство. Оказалось, Митя, дитя распавшейся семьи, рос на попечении интеллигентного дедушки, человека, разносторонне образованного, математика по профессии, любителя живописи и поэзии; он водил внука по музеям, объяснял содержание любимых картин и просто оценивал их качество, как сам понимал; десятилетнему Д. он вручил список необходимых для чтения книг, дал твердые критерии и ориентиры, научил отличать действительно ценное от модных игрушек, т.е. сумел привить ему вкус. Тот, кто считает, что «о вкусах не спорят», ошибается: вкус бывает хороший, воспитанный культурной семьей и университетским образованием, – и плохой, навязанный, к примеру, телеканалом ТНТ, стихами Асадова и романами Коэльо.

Те, кому повезло расти с бабушками и дедушками, старости не боятся; Лена Ч. говорит, что не встречала среди друзей, однокурсников и знакомых никого, кто мог бы сравниться с ее 85-летней бабушкой, удивляющей окружение, включая медсестер и санитарок в больнице, веселым нравом, изысканностью речи, тонким остроумием и широтой познаний, совсем не постигаемой нынешней безграмотной молодежью. А одна весьма критичная особа с восхищением вспоминает бабушку подруги, чудесную старушку, когда-то закончившую институт благородных девиц: «Ни разу я не видела ее в халате или без аккуратно уложенной, элегантной прически; всегда строгий черный костюмчик, безупречно белая рубашка с высоким воротничком».
Как жаль, что давно забыт обычай приходить поучиться жизни к кому-то старшему, как правило, выдающемуся человеку. Александра Оберучева (1870–1944), в смущении от повального атеизма, которым козыряли ее однокурсники, попросила о встрече с великим мыслителем В.С. Соловьевым; беседа с ним укрепила ее в христианстве на всю последующую долгую жизнь. Сестры Цветаевы упивались общением с Л.Л. Кобылинским (Эллисом) и Максимилианом Волошиным.

Князь Феликс Юсупов (1887–1967), широко известный как убийца Распутина, спустя десятилетия благодарил Бога за дружбу с преподобномученицей Елизаветой Феодоровной, которая доброжелательным вниманием и молитвой исцелила его душу от отчаяния и бессилия, помогла разглядеть фальшь и нищету окружающей роскоши и осознать ответственность перед миром человека, которому многое дано. А.Ф. Кони, юрист, писатель, литературный критик, советовал одному юноше, пришедшему к нему весной 1916 года, «обрабатывать данное Господом Богом». Юноша писал стихи и нуждался услышать мнение «такого авторитета». Он вспоминает: «Лицо его поразило меня с первого взгляда. Смуглое, испещренное скорбными, но, если можно так выразиться, тихими морщинами, оно дышало умом и необыкновенной добротой. Улыбка постоянно блуждала в углах тонких, резко очерченных губ, а светлые глаза горели ласковым огнем; это были глаза ребенка, то, что я больше всего ценю в человеке». Анатолию Федоровичу шел семьдесят третий год, а молодого поэта звали Владимир Палей; сын великого князя Павла Александровича, спустя два года он погиб в Алапаевске вместе с великой княгиней Елизаветой Феодоровной.
Между прочим, А.Ф. Кони, умирая от воспаления легких, в бреду все время повторял: «Воспитание, воспитание – это главное…».

О пользе чтения мемуаров


Свои записки ныне пишут все,
И тот, кто славно жил и умер славно,
И тот, кто кончил жизнь на колесе;
И каждый лжет, хоть часто слишком явно,
Чтоб выставить себя во всей красе.
М. Лермонтов

Первая польза от чтения чужих дневников и воспоминаний в том, что успокаиваешься: мы не первые люди на земле, скорей всего и не последние, и до нас люди рождались, плакали и смеялись, ели и пили, старели и умирали; так же лютовала жара и горели торфяники, а на другое лето досаждали дожди и холодные ветры, морозные зимы сменялись «сиротскими», случались ураганы и наводнения, так же по весне волновал кого-то еле уловимый запах крохотных березовых листочков, а осенью веселил глаз яркий праздничный наряд леса, так же одни жульничали, брали взятки, богатели, а для других во всю жизнь главным было беречь честь смолоду, так же любили, ревновали, страдали и радовались, так же дружно ругали правительство, так же при разного рода кризисах возникал вопрос, останется ли Россия великой державой.

Сейчас мемуаров море, не издают их, кажется, только неграмотные; впрочем, и всегда так было; жанр чрезвычайно востребован, потому, очевидно, что подразумевает документальность и правдивость. Объективная ценность подобных книг определяется, конечно, степенью культуры автора, глубиной его мировосприятия, умением оценивать общеизвестные события с особой личностной, выстраданной позиции.
Пишут мужчины, пишут женщины, пишут ученые, литераторы, артисты, режиссеры, музыканты, балерины, спортсмены, журналисты, модельеры, пишут, подводя итоги и стремясь оправдаться, пишут, борясь с одиночеством, пишут, желая высказаться и облегчить душу, пишут молодые, но уже знаменитые, с целью лишний раз напомнить о себе; пишут от злости, сводя счеты с противниками, пишут, намереваясь осмыслить пройденный путь и подвести очередную черту; пишут с умыслом похвалиться триумфами, любуясь собой, смачно повествуя, с кем из знаменитостей общались на дружеской ноге, как слегка фрондировали против власти, как напивались, как развлекались, как влюблялись, как разводились. Читатель любопытен, ему интересно заглядывать в чужие окна, читать чужие письма, узнавать чужие секреты и примерять на себя чужой опыт.

В свое время зачитывались дневниками Эдмона и Жюля Гонкуров, имя которых до сих пор носит престижная литературная премия. Братья, получив наследство, избежали необходимости зарабатывать на хлеб и посвятили себя литературе, живописи, путешествиям, коллекционированию акварелей и изящных безделушек, увлекались XVIII веком, словом, вели возвышенную жизнь, изящно, утонченно, по-французски легко отгораживаясь от пошлой буржуазной действительности и политики, интересуясь лишь частной жизнью людей, преимущественно известных. Публикация дневников, страницы которых пестрят именами великих: Флобера, Гюго, Доде, Золя, Родена, Мишле, Мериме, Бальзака, Мопассана, сопровождалась скандалами и обидами знаменитостей, описанных с чрезмерной откровенностью, однако авторы не ставили целью глубокий анализ, философские размышления, их не посещала тревожная мысль об ответственности за поспешные суждения; они называли дневник исповедью, настаивая на своем праве портретирования людей в «истинности данного мгновения».

Вероятно, англичане увлеченно читают воспоминания Киплинга, Уайльда, Ивлина Во, но нас они, из-за разницы в менталитете, трогают мало, интересуя разве что поклонников этих писателей и специалистов по британской истории и литературе.
С. Моэм предпосылает своей книге декларацию, отмеченную типично британской спесью: «У меня нет ни малейшего желания обнажать свою душу, и я не намерен вступать с читателем в слишком интимные отношения; есть вещи, которые я предпочитаю держать про себя». В итоге получилось нечто холодновато-циничное, похожее на пособие по изучению творчества Моэма, составленное им самим и полезное лишь литературным критикам.

А.И. Герцен (1812–1870) сообщает читателю примерно те же намерения: «Дополните сами, чего недостает, догадайтесь сердцем – а я буду говорить о наружной стороне, об обстановке, редко, редко касаясь намеком или словом заповедных тайн своих» («Былое и думы»). Однако, совсем наоборот, в его воспоминаниях непомерно много места заняли интимнейшие подробности семейной жизни, с цитированием очень личных писем жены и тщательным препарированием собственных душевных состояний.

А вот дневник А.В. Никитенко (1804–1877) предельно аскетичен; известный литератор, цензор, профессор, действительный член Академии наук оставил три тома бесценных воспоминаний и дневников с характеристиками видных сановников, министров, членов императорской фамилии, царедворцев, писателей и ученых, которых он знал лично. И почти ни слова не сказал Александр Васильевич о себе, своей семье, детях, так, мимоходом: «уже месяц, как я женат», и всё, ни имени ее, ни перипетий ухаживания не сообщается, и в дальнейшем о ней ни словечка; он выступает как свидетель эпохи, рассказывая исключительно об общественных событиях, которые он, видимо, полагал важными для читателя. Целая эпоха открывается в этих записках со стороны, не известной учебникам: автор запросто встречался с Пушкиным, Вяземским, Тютчевым, Гончаровым; знакомые исторические факты предстают фоном становления личности, развития души, мучений совести; т.е. именно лабиринты личной жизни увлекательны и поучительны для всех. Так что вторая польза от чтения мемуаров – в общении со старшим, прошедшим минное поле жизни, на которое тебе предстоит ступить.

Конечно, высокая степень откровенности привлекает читателя, хотя иного смакование физиологических подробностей смутит и оттолкнет: поразительно, к примеру, насколько описанная в последней книге реальная жизнь Ж. Сименона (1903–1989), пронизанная культом наслаждения, роскоши, славы, успеха, противоречит духу его целомудренных «социально-психологических» романов о комиссаре Мегрэ. Девиз «понимать и не судить», с которым он подходил к своим литературным героям, писатель, похоже, распространял и на себя, считая собственные страсти и поступки, порой безответственные и губительные для других, всего лишь «маленькими слабостями».

Однако насколько тусклыми и самоупоенными кажутся мемуары зарубежных деятелей в сравнении с биографиями наших соотечественников, судьбы которых безжалостно перемолола российская история ХХ века. Рожденные в XIX веке пережили кровавую смену социального строя; К.А. Коровин (1861–1939) начал писать в 68 лет в Париже, когда был болен, лежал в постели, живописью заниматься не мог, к тому же страдал от одиночества, жил в нужде и скорбях, тосковал по России. Так появились замечательные автобиографические заметки, записки о путешествиях, очерки о Чехове, С. Мамонтове, Ф. Шаляпине и собратьях-художниках: В. Перове, И. Репине, А. Саврасове, В. Поленове, И. Левитане, М. Врубеле, В. Серове. Сам художник называл свои литературные произведения «рассказами о любви к людям»: изображая живые, яркие, красочные, «со всячинкой», характеры, автор стремился к максимальной правде, в то же время «никого не осуждая» и проповедуя нравственную чистоту, верность и справедливость.

М.М. Пришвин, глубоко страдая, уходил от «отвращения к Октябрю» в природу, в леса, к ароматному лугу, усеянному цветами, и видел призвание писателя в том, чтобы своими книгами украсить путь несчастных, чтобы они забыли тяжесть своего креста. Можно только догадываться, насколько иными и одинокими ощущали себя люди, рожденные в XIX веке, среди людей новых поколений, воспитанных в профанированной образовательной системе большевизма. Вероятно, ту же отстраненность чувствуют теперешние старики рядом с молодежью, выросшей в упрощенной донельзя атмосфере перестройки.

В самые первые годы после революции образовался зияющий разрыв между удушливо тяжелым советским бытом, с голодом, холодом, грязью, бездомностью, неустройством, пронизывающим страхом, грабительскими обысками, издевательскими допросами, застенками, кровью – и напряженным, героическим бытием тех, кто, сохранив истинно ценное, чего нельзя отобрать, украсть, реквизировать, продолжал мыслить, писать, творить и созидать бессмертную душу; этот разрыв в более или менее болезненной форме сохранялся вплоть до падения «коммунизма».
В опубликованных сейчас записках и дневниках встречаются жесткие самооценки, горестные признания, пронзительные, полные покаянной боли строки: «Пора уже привыкнуть к бесполезности сопротивления… чужая воля владеет тобой, и ты не смеешь негодовать, возмущаться, прекословить… это чувство уже в чем-то болезненно изменяло меня… я стану другим, менее свободным, более осторожным, осмотрительным, недоверчивым, воочию убедившись, что нельзя пройти через стену», – признавался В. Каверин. «Я никого не предал, не клеветал – но ведь это значок второй степени, и только», – записал в дневнике Е. Шварц.

Другой писатель, чрезвычайно когда-то популярный, ясно сознавал, что при несомненной внешней успешности – выпустил много книг и фильмов, объездил все заграницы, отстроил и обставил дачу, есть деньги – итоги жизни печальны: «дьявол овладел моей душой… я потерял в жизненной борьбе доброту, мягкость души… я стал злее, тверже, суше, мстительнее… во мне убавилось доброты, щедрости, умения прощать… угнетают злые давящие мысли». В том же беспощадном (автор, Ю. Нагибин, сам за две недели до смерти передал его для публикации) дневнике, полном откровенных, как сейчас говорят, шокирующих признаний: в многодневных пьянках, омерзительных связях, грязных болезнях, встречаются пламенные обращения к Богу и неожиданные строки: «молился на коленях в туалете» (очевидно, скрываясь от домашних). Но, увы, религиозным исканиям своих товарищей не верил, Церкви не признавал: «переплелась с ГБ», попов отрицал: «для разговора с Богом посредник не нужен», словом, отчаялся, так и катился к финалу: все больше желчи, ненависти и тоски; воистину «если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма».

Но куда страшнее отчаянных самообвинений холодный беззастенчивый цинизм, которому за долгие годы навыкли классики советской литературы, увешанные орденами, званиями, премиями и привилегиями; «я исповедую руководящую религию, – усмехался один литературный критик, – и всем желаю того же».
Замечательный драматург В.С. Розов (1913–2004) удостоился в актерской среде именования «нового Чехова»: его пьесы, утверждая благородство, бескорыстие, верность правде, нравственному долгу, в сути своей проповедовали христианские основы жизни и в те времена воспринимались как глоток свежего воздуха. Он считал добрым предзнаменованием свое появление на свет в праздник Толгской иконы Божией Матери, которую на родине, в Ярославле, почитали все; выкарабкался из тяжелой болезни в детстве, перенес голод 20-х годов, уцелел на войне, лежал в палате смертников и выжил, женился навсегда на той, которую любил, полной мерой вкусил радость творчества, знал громадный успех: чего стоит только пьеса «Вечно живые» и фильм по ней «Летят журавли»; но, удивительное дело, всё объяснял, по крайней мере в книге, «везением», «удачей», «силой жизни» и благодарил щедрую «судьбу», а не Бога, хотя, конечно, взывал к Нему на фронте, а в «Гнезде глухаря» персонажи, которым автор сочувствует, даже молятся перед иконами, собранными ради коллекции их отцом, советским чинушей.

Но вот жил в те же годы под тем же прессом Борис Викторович Шергин (1893–1973), профессиональный художник, непревзойденный знаток древнерусского искусства, прекрасный писатель и сказитель, волшебник русского народного слова; «вписаться» в советскую современность было при его церковности невозможно: «пришли годы со страхом. И сердце озябло, и ноги задрожали… и вот я в нужде, раздраженный, беспомощный…»; знал и он, гонимый, нищий, больной, одинокий, минуты уныния, «отупения», «мрачности»; но главная тема его поразительного дневника – вера Христова, веселье о Господе, любовь и благодарность: «Что там скорби земные, ведь у меня есть сокровище неистощимое, богатство есть некрадомое, есть у меня счастье, при котором день и ночь ликовать надобно…».
Другие писатели вспоминали о нем: «…Вышел с ощущением святости. Комната – подвал. К вечеру было дело, темновато. Но – свет. Свет от старичка на кроватке. Как свеча, как светильник…» (Федор Абрамов); «…Я поразился вдруг, какое же бывает красивое лицо, когда оно омыто душевным светом…Осиянный человек сердечными очами всматривается в огромную обитель души, заселенную светлыми образами, и благое чувство, истекая, заражало радостью и меня. Я, молодой свежий человек, вдруг нашел укрепу у немощного старца» (Владимир Личутин).

Н.М. Любимов (1912–1992), известный переводчик с испанского («Дон Кихот») и французского (Пруст), автор замечательных в трех томах мемуаров под выразительным названием «Неувядаемый цвет», пронес веру через всю нелегкую жизнь; к 30 годам он уже знал тюрьму, ссылку, бесприютность, скитальчество, постоянное опасение снова привлечь внимание НКВД. Весной 1941 года он навестил в Тарусе пожилую женщину, бывшую актрису, Надежду Александровну Смирнову; находясь «в скверном расположении духа», стал жаловаться на свою горькую долю.
«Надежда Александровна слушала внимательно, но с каждой минутой мрачнела, а затем спросила с гневной иронией:
– Ты в Бога веришь?
– Верю, – испуганно и недоуменно пролепетал я.
– Врешь! – тут она стукнула кулаком по столу так, что запрыгали чашки. – Какая это вера?
Долго отделывала меня на все корки Надежда Александровна. Наконец я заплакал – заплакал слезами благодарной радости; внутри у меня посветлело. И с этого вечера дела мои пошли на лад».

«Спасение наше и противоборство наше – только в Вечности, только в том, чтобы в пустыне этой нести в себе малую каплю Вечности», – писал сыну С.И. Фудель, прошедший тюрьмы и ссылки; он никогда не жаловался на превратности судьбы и лишения; как вспоминают близкие, от Сергея Иосифовича исходило ощущение незамутненной душевной чистоты, цельности, доброй силы и радости. «Мы видели много зла в мире и в церковной ограде, а еще больше в самих себе. Но вот почему-то в душе остается одна благодарность и одна надежда», – признавался он в книге «У стен Церкви».

Ольга Берггольц (1910–1975) свершала, через тюрьму и блокаду, тернистый путь от детской веры в идеи партии к осознанию «лжи и кошмара» всего происходящего; в тоске и отчаянии она жаждала «действительного, вечного», того, что не зависит от власти, которая «в руках у обидчиков»; в записях 1949 года встречаются строки: «Господи, люблю Тебя и верю радости Твоей, без которой нельзя жить и быть. Господи! Господи!.. молиться хочется и плакать».

Нынешние старики, когда-то именовавшие себя, по образцу XIX века, шестидесятниками, хорошо помнят журнальные схватки тех лет, и в особенности борьбу А.Т. Твардовского (1910–1971), главного редактора «Нового мира», с партийной цензурой. Сейчас издан дневник, который он вел тогда; некоторые записи открывают потаенные мысли и чувства этого далеко не простого, замкнутого для большинства, одаренного человека, до боли сердечной любящего Отечество, преданного русской литературе, призванной, как он считал, «к решению извечных вопросов человеческого бытия», а не к «утверждению тех или иных социально-общественных норм».
Александр Трифонович объявлял себя «крепким атеистом», но вот записал же утверждение, близкое всякому верующему: «в нас есть некий ум, который умнее и справедливее нас, и если бы слушаться его, то как бы все было хорошо и правильно, но мы убегаем от него, от того безошибочного и доброго человека, в нас самих находящегося, и поступаем по-своему – в угоду страстям и страстишкам, т.е. по-дурацки».

Не один Твардовский, многие видные люди, вышедшие из народа, достигшие славы и наград, страдали характерной болезненной раздвоенностью: умные, честные, проницательные, они, конечно, корчились от душевной муки, понимая лживость и подлость партийной идеи и ее беспринципных носителей, но изо всех сил, наступая на горло собственной искренности, старались не погрешить против верности, поэтому во многих случаях, презирая себя, выкручивались, или просто молчали. По всей стране действовал сформулированный Солженицыным лагерный закон: лучше, безопаснее ничего не предпринимать, не решать, никуда не лезть; живешь – и живи.
Подводя итоги, старики во многих случаях пользуются возможностью чистосердечно рассказать о падениях и ошибках, в сущности, очистить душу, покаявшись публично. «Я себе лжи не прощаю, – заявлял актер М. Козаков, – оттого и пишу и публикую о себе далеко не восторженные признания в своих ошибках и грехах, пытаюсь вымолить прощение (нет, не у людей, дай Бог хотя бы отчасти быть понятым людьми), а у своей же больной совести: ведь сказано, что совесть – это Бог в нас».

Коллективным наставником нескольких поколений наших соотечественников была священная, по выражению Томаса Манна, классическая русская литература, священная, очевидно, потому, что никогда не ставила целью развлечь, информировать, поучать или доставлять читателю удовольствие; она стремилась к осмыслению жизни с точки зрения духовно-нравственного идеала и мучительно сознавала ответственность, через правду своего времени выражая вечное, надмирное, общечеловеческое.
Тот же Герцен: нынче им мало интересуются, но в советское время он пользовался чрезвычайной популярностью, скорее не как писатель, а как последовательный борец с режимом, революционер, неустанно призывавший «к топору», правда, «с того берега». Его с упоением читали люди 60-х – 70-х годов ХХ века; идеалисты и романтики, они мучительно размышляли о таких высоких материях, как родина, свобода, историческое призвание поколения; однако открылись границы – и многие оказались на Западе, почему-то пропустив в «Былом и думах» желчные замечания о немцах, французах, британцах и прочих «европейских басурманах», «стертых, дюжинных» рабах собственности, привыкших «всё сводить к лавочной номенклатуре». По выражению Грановского, «на чужой почве» Герцен потерял все, «что было живого и симпатического в его таланте»; сам он признавался, что «вошел в свою зиму в праздном отчаянии и лютом одиночестве».
П.А. Вяземский утверждал, что культурный расцвет XIX века был подготовлен литературностью дворянства, в которой тон задавали царица Екатерина и ее окружение, а также устремлениями аристократии, ее любознательностью, «потребностью в умственных наслаждениях», «алчностью к чтению» и изощренностью вкуса. Горько сознавать, что ничего подобного не наблюдается в наши дни.

[1] Времена меняются, и мы меняемся с ними (лат.).

Приложение

В качестве приложения, чтобы дать читателю представление о книжном море, которое избороздила игумения Феофила, и, быть может, кому-то (и прежде всего мне самой: о многих из упомянутых ею книг я и не подозревала...) дать в руки компас для самостоятельного плавания, я привожу список проработанных ею книг:

Литература

* Азимов А. Асимметрия жизни. М., 2007.
* Алексей Федорович Лосев. Современники о мыслителе. М., 2007.
* Амосов Н. Голоса времен. М., 1999.
* Анисимов Е. Женщины на российском престоле. СПб., 2005.
* Арьес Филипп. Человек перед лицом смерти. Пер. с французского. М., 1992.
* Бабореко Александр. Бунин. ЖЗЛ. М., 2009.
* Бабушка, Grand-m`ere, Grandmother… М., 2008.
* Балашов Н., протоиерей, Сараскина Л. Сергей Фудель. М., 2011.
* Баскаков В.Ю. Терапия Танатоса. В сб. «Психология телесности», М.,
* 2007.
* Бахтин М.М. Беседы с В.Д. Дувакиным. М., 2002.
* Безденежная Т.И. Психология старения. Ростов-на- Дону, 2004.
* Белкина Мария. Скрещение судеб. М., 2008.
* Беляков В. Последние слова. М., 2007.
* Берберова Н. Курсив мой. М., 2008.
* Берберова Н. Железная женщина. М., 2009.
* Благолюбие. Перевод с древнегреческого. Святая гора Афон, 2010.
* Борисов О. Отзвучья земного. М., 2009.
* Бородин Леонид. Без выбора. М., 2003.
* Быков Ролан. Я побит – начну сначала! Дневники. М., 2010.
* Бьюзен Т. Улучшение памяти за 7 дней. Пер. с английского. М., 2009.
* Ванюков Д.А., Шафоростова В.В. Бессмертие. М., 2010.
* Варламов А. Пришвин. М., 2008.
* Варламов А. Алексей Толстой. М., 2008.
* Васильев Б. Век необычайный. М., 2003.
* Великие старцы двадцатого столетия. М., 2008.
* Весник Евгений. Дарю, что помню. М., 2008.
* Власов П. Обитель милосердия. М., 1991.
* Волконский Сергей, князь. Воспоминания. М., 2004.
* Володин. А. Записки нетрезвого человека. М., 1999.
* Высоцкий С. Кони. М., 1988.
* Вяземский П.А. Мемуарные заметки. В сб. «Державный сфинкс», М., 1999.
* Георгий Свиридов в воспоминаниях современников. М., 2006.
* Геронимус Ю.В. В молодые годы. М., 2004.
* Геростергиос Астериос. Юстиниан Великий – император и святой. Пер. с греческого. М., 2010.
* Герцен. Былое и думы. М., 1969.
* Гинзбург Евгения. Крутой машрут. М., 1990.
* Гинзбург Л.Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб., 2002.
* Глинка С.Н. Записки. М., 2004.
* Гиренок Федор. Удовольствие мыслить иначе. М., 2010.
* Глан И. Этот исчезающий вещный мир. М., 1990.
* Говорухин Станислав. Черная кошка. М., 2010.
* Гонкур Эдмон и Жюль. Дневник. Пер. с французского. М., 1964.
* Грабе М. Синдром выгорания. Болезнь нашего времени. Пер. с немецкого. СПб, 2008.
* Гранин Д. Причуды моей памяти. М. – СПб., 2009.
* Григорий Богослов, святитель. За страдания обещана награда. М., 2007.
* Грин Грэм. Путешествие без карты. Пер. с английского. М., 2007.
* Гулыга Арсений. Кант. М., 1981.
* Гюнтер Иоганнес фон. Жизнь на восточном ветру. Пер. с немецкого. М., 2010.
* Дамаскин (Орловский), игумен. Жития новомучеников и исповедников Оптиной пустыни. Письма преподобноисповедника Рафаила. Оптина пустынь, 2008.
* Дегтярев Г.П. Пенсионные реформы в России. Academia, 2003.
* Джимбинов С.Б. Слово о Лосеве. В сб. Алексей Федорович Лосев. М., 2007.
* Дитрих Марлен. Азбука моей жизни. Пер. с немецкого. М., 1997.
* Достоевский А. Воспоминания. М., 1999.
* Достопамятные сказания
* Дурылин С. Нестеров. М., 1965.
* Жития святых. Византийский канон. М., 2004.
* Захаров Марк. Суперпрофессия. М., 2000.
* Зеленая Рина. Разрозненные страницы. М., 2010.
* Зощенко Михаил. Перед восходом солнца. М., 2004.
* Игнатий (Брянчанинов), святитель. Избранные письма. СПб, 2008.
* Иерофей (Влахос), митрополит. Жизнь после смерти. М., 2009.
* Каверин Вениамин. Эпилог. М., 2006.
* Кеворков Вячеслав. Виктор Луи: человек с легендой. М., 2010.
* Кемпер Иоганнес. Легко ли не стареть? Пер. с немецкого. М.,1996.
* Киплинг Р. Немного о себе. М., 2003.
* Киреев Руслан. Семь великих смертей. М., 2007.
* Кожинов В. Тютчев. М., 2009.
* Козаков М. Рисунки на песке. М., 2006.
* Кони А.Ф. Воспоминания о писателях. М., 1989.
* Константин Коровин вспоминает… М., 1990.
* Корибская Н. 871 день. О блокаде Ленинграда. М., 2010.
* Кравецкий А. Святитель Афанасий Ковровский. Владимир, 2007.
* Кристи Агата. Автобиография. М., 1999.
* Кроули К., Лодж Г. Моложе с каждым годом. Пер. с английского. М., 2008.
* Лаурен Анна-Лена. У них что-то с головой, у этих русских. Пер. с шведского. М., 2010.
* Леонтьев К. Записки отшельника, М. 2004.
* Лосский Н.О. Условия абсолютного добра. М., 1991.
* Лоуэнталь Д. Прошлое – чужая страна. Пер. с английского. СПб, 2004.
* Любимов Н. Неувядаемый цвет. Книга воспоминаний. Том 1. М., 2000.
* Любимов Н. Неувядаемый цвет. Том 2. М., 2004.
* Любимов Н. Неувядаемый цвет. Том 3. М., 2007.
* Макаревич А. Сам овца. М., 2010.
* Максимов Андрей. Интеллигенция и гламур. М., 2010.
* Мацейна А. Драма Иова. СПб, 2000.
* Мендельсон М. Жизнь и творчество Уитмена. М., 1969.
* Мечников И.И. Этюды оптимизма. В кн. Хрисанфова Е.Н. Основы геронтологии. М., 1999.
* Молева Нина. Баланс столетия. М., 2004.
* Мосх Иоанн, блаженный. Луг духовный. М., 2009.
* Моэм С. Подводя итоги. М., 2008.
* Нагибин Ю. Дневник. М., 2009.
* Наталья Бехтерева, какой мы ее знали. М. – СПб., 2010.
* Никитенко А.В. Записки и дневник. М., 2005.
* Николай Японский, святитель. Видна Божия воля просветить Японию. М., 2009.
* Олеша Ю. Книга прощания. М., 2006.
* Ольга. Запретный дневник. СПб, 2010.
* Отечественные подвижники благочестия. Сентябрь – август. Оптина пустынь, 1996, репринт.
* Палей Ольга, княгиня. Воспоминания о России. М., 2009.
* Палладий, епископ Еленопольский. Лавсаик. Клин, 2001.
* Панов Георгий, протоиерей . Избранные труды. Благотворительность и социальное призрение. М., 2008.
* Першина Л.А. Возрастная психология. М., 2005.
* Петрарка Франческо. Письма. СПб, 2004.
* Пил Норман Винсент. Сила позитивного мышления. Пер. с английского. Минск, 2008.
* Письма к Луциллию. В кн. Сенека. Марк Аврелий. Наедине с собой. Симферополь, 2003.
* Порудоминский В. Пирогов. М., 1965.
* Поселянин Е. Русская Церковь и русские подвижники XVIII века. СПб, 1905, репринт.
* Приставкин Анатолий. Всё, что мне дорого. М., 2009.
* Пришвин М.М. Дневники. М., 1990.
* Пропп В. Исторические корни волшебной сказки. М., 2005.
* Рассадин Станислав. Книга прощаний. М., 2009.
* Раушенбах Б. Пристрастие. М., 1997.
* Рецептер В. На Фонтанке водку пил… М., 2010.
* Рейн Евгений. Заметки марафонца. Екатеринбург, 2003.
* Розанова Т.В. Будьте светлы духом. М., 1999.
* Розов В.С. Удивление перед жизнью. М., 2000.
* Ростовцев Ю. Виктор Астафьев. ЖЗЛ. М., 2009.
* Руфин пресвитер. Жизнь пустынных отцов. Клин, 2002.
* Рыбас С. Сталин. М., 2010.
* Самойлов Д. Перебирая наши даты. М., 2000.
* Санаев Павел. Похороните меня за плинтусом. М., 2009.
* Сенека Л.-А. Нравственные письма к Луциллию. Пер. с латинского. М., 1986.
* Сименон Жорж. Воспоминания о сокровенном. Пер. с французского. М., 2005.
* Смоктуновский И.М. Быть! М., 2010.
* Смолич И.К. Русское монашество. М., 1999.
* Солнцева Н.М. Иван Шмелев. Жизнь и творчество. М., 2007.
* Стеблов Е.Ю. Против кого дружите? Ростов-на-Дону, М., 2010.
* Стэнфорд П. Рай. Пер. с английского. М., 2007.
* Табаков О. Прикосновение к чуду. М., 2007.
* Таисия, монахиня. Светлые тени. М., 2010.
* Таубман Уильям. Хрущев. Пер. с английского. М., 2008.
* Твардовский Александр. Новомирский дневник 1961 – 1966. М., 2009.
* Тимофеев-Ресовский Николай. Воспоминания. М., 2008.
* Толстой Л.Н. Философский дневник. М., 2003.
* Трухановский В.Г. Уинстон Черчилль. М., 1977.
* Тютчев Ф.И. Письмо Э.Ф. Тютчевой. В сб. «Весенняя гроза», Тула, 1984.
* Ухтомский Алексей. Лицо другого человека. СПб, 2008.
* Уэллс Герберт. История цивилизации. Пер. с английского. М., 2009.
* Филин М. Толстой-Американец. М., 2010.
* Филипп Александр, Беатрис де Л` Онуа. Королева Виктория. Пер. с английского. М., 2007.
* Франкл Виктор. Сказать жизни «ДА!». Пер. с немецкого. М., 2009.
* Франкл Джордж. Археология ума. Пер. с английского. М., 2007.
* Фридман Ховард, Мартин Лесли. Проект «Долголетие». Пер. с английского. М., 2011.
* Фудель С.И. Воспоминания. М., 2009.
* Хейзинга Й. Осень средневековья. Пер. с английского. М., 1988.
* Хеллингер Б., Хёзель Г. Долгий путь. Пер. с немецкого. М., 2009.
* Хокинг Стивен. Теория всего. Пер. с английского. СПб, 2009.
* Хрисанфова Е.Н. Основы геронтологии. М., 1999.
* Цвейг Стефан. Казанова. В кн. Казанова Дж. Дж. Мемуары. Пер. с немецкого. М., 1991.
* Циолковский К. Э. Черты моей жизни. Калуга, 2007.
* Чаплин Чарли. Как заставить людей смеяться. Пер. с английского. М., 2008.
* Честертон Г. К. Человек с золотым ключом. Пер. с английского. М., 2003.
* Четверухина Евгения. «Удалился от мира…». Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1997.
* Чехов М.А. Путь актера. М., 2009.
* Чехов М.П. Вокруг Чехова. Встречи и впечатления. СПб, 2009.
* Чинякова Г.П. Кавказское созвездие. СПб, 2008.
* Чуковский К.И. Дни моей жизни. М., 2009.
* Шатобриан Франсуа Рене де. Замогильные записки. Пер. с французского. М., 1995.
* Шварц Е.Л. Позвонки минувших дней. М., 2008.
* Шергин Б. Праведное солнце. Дневники разных лет. СПб, 2009.
* Шильдер Н.К. Император Николай I, его жизнь и царствование. М., 2010.
* Шмеман А., протоиерей. Дневники. М., 2007.
* Шпиллер К. Мама, не читай! М., 2010.
* Эккерман Иоганн Петер. Разговоры с Гете. Пер. с немецкого. М., 1986.
* Эриксон Э. Идентичность. Пер. с английского. М., 2006.
* Юнг К.-Г. Структура психики и архетипы. Пер. с немецкого. М., 2007.
* Юнг К.Г. Проблемы души нашего времени. М., 2007.
* Юрский Ю. Кого люблю, того здесь нет. М., 2009.
* Юсупов Феликс. Мемуары. М., 2011.
​

​
  • Like
Реакции: 1 человек

Комментарии

Вчера начала читать. И билась только одна мысль: Гениально! И слов больше нет. Сегодня прочла основательно. Оценка та же. Потрясающе! То, о чем и сам думаешь, вдруг очень умный и интересный человек все разложил тебе по полочкам.Если начать задумываться о связи времен, то совершенно спокойно можно просчитать чуть ли не своих родственников и до пушкинской эпохи. Все так рядом, все близко. Только бы успеть понять, что и мы в ответе за последующие поколения. Мы не сами по себе. Воспитание - это главное! Гениальная мысль!
 
Прежде всего - спасибо самой игумении Феофиле, я тут - только "ретранслятор", к тому же, мне не столько в труд, сколько в радость было этот материал готовить.
И очень порадовал вывод Елены П.: "Только бы успеть понять, что и мы в ответе за последующие поколения. Мы не сами по себе. Воспитание - это главное!"
 
Спасибо, спасибо всем: игумении Феофиле, Людмиле Александровне, Елене! Все верно и добавить нечего, только еще раз повторить для себя самой: жить, и всегда помнить об этой связи поколений…тех, что были до нас и будут после нас…
 
Спасибо, Людмила Александровна.
Скачала по Вашей ссылке книгу, буду читать. Думаю, что такая книга требует неспешного чтения. Найдете еще что-то хорошее, мудрое, делитесь (по заповеди). Будем ждать!
 
Неизвестной читательнице
Спасибо, сестра! Я в последнее время как-то перестала обозначать эту свою рубрику: "Бог велел делиться". Ведь практически все, с чем я здесь знакомлю, под нее подпадает. Надо, наверное, все же к ней вернуться.
А книга игумении Феофилы так меня и не отпускает: читаю второй раз. Кладезь неисчерпаемый...
 
И у меня «Рифмуется с радостью» уже в читалке, предвкушаю…:)
 
Приняв ,с благодарностью, подарок от Людмилы Александровны ( ссылку на книгу монахини Феофилы ), я принялась за чтение. Читала с бльшими перерывами.В эти перерывы , я как бы пряталась от информации, потому что чувства, которые меня охватили ,это СТРАХ и НАДЕЖДА. Как они уживаются во мне, я не знаю. Господь в разные периоды нашей жизни помещает нас в своего рода коконы.Кокон детства, кокон юности и т. д.Сейчас я нахожусь в самом центре кокона старости.Как мне здесь живется? А так же как и в другие периоды моей жизни,если проживаешь с доверием к Богу.У меня две стороны моего бытия --это внешнее--старое, болезненное, непривлекательное,вызывающее жалость и пренебрежение.И внутреннее мое состояние--опыт,отсюда сила,знание,отсюда мудрость и стремление успеть принести благодарность Богу за каждый прожитый день, час ,минуту.Совсем недавно прочитала у святых отцов удивительную мысль, она заключается в следуюшем ''Если ты умрешь,когда еще не умер, то ты не умрешь. когда ты умрешь'' Вот над этим высказыванием сейчас много думаю.Может быть кто то поможет понять ?
А закончить мне хочется словами С. Есенина ''Будь же ты вовек благословенно,что пришло расцвесть и умереть!'' стихотворение'' Не жалею. не зову. не плачу''
C уважением Алевтина Алексеевна
 
Дорогая Алевтина Алексеевна, рада была прочесть Ваш емкий, мудрый комментарий. Что же касается ответа на Ваш вопрос, то Вы найдете его здесь: http://www.isihast.ru/?id=1145.
И еще делюсь: [ame]http://www.youtube.com/watch?v=4z7dsGRUKlc[/ame]
 
Доброго здоровья , Людмила Александровна!
На этом сайте я уже была, а потом он вдруг у меня пропал.Я долго удивлялась, затем смирилась.И вдруг чудо Божье--Вы опять присылаете мне эту ссылку на этот сайт!! Благодарю! У Порфирия Кавсоливита обнаружила ключевые для меня слова'' Умереть здесь на земле для своего ветхого человека- это значит победить здесь на земле и будешь готов к бессмертию на небесах''.Отдать все своё здесь и сейчас и предстать готовой для Вечности.Ну отдать всё материальное - это понятно. Ведь отдавать в старости легче . В молодости я этого ни за что не отдала бы . а в старости- легко! Вот чем ещё хороша старость! А вот каково отдавать духовное ? Как я могу отдать своё'' Я '',заменив его на Бога и ''Я ''ближнего своего? Это так трудно для меня. Вот, видно, Господь и даёт мне время трудиться над этим .
Спасибо за высокую оценку моих опусов, этого я не стою.Просто Вы добры ко мне! И за Некрасова отдельный поклон ! Давно не перечитывала его прекрасную поэзию. Появился повод . Спаси Господи!
 
Алевтине Алексеевне:
Вот, видно, Господь и даёт мне время трудиться над этим.
Как и мне. Так и хочется сказать вслед за одной монахиней из Покровской обители в Бюсси-ан-От, из книги игумении Феофилы (Вам наверняка запомнилось это место): "Какая милость Божья!"
А на Некрасова я напала совершенно неожиданно, ища для Вас (и для себя) ответ на одну святоотеческую "загадку". И тоже: какая милость Божья!
 
Людмиле Александровне и Алевтине Алексеевне!

Благодарю Бога, за возможность общаться с Вами здесь, на форуме. В моем круге общения, нет верующих людей Вашего поколения… а жаль… Ваши житейская мудрость, жизненный опыт и связанный с ними иной, нежели у более молодых людей, взгляд, дают возможность увидеть, как суетны и преходящи многие вещи, которые занимают мои мысли сегодня. Я понимаю, что всему свое время, но иногда так полезно остановиться, переосмыслить и попытаться освободиться от всего наносного, земного уже сейчас, хотя бы пока мысленно…

Милости Божией Вам и низкий поклон, наши пролагатели торной дороги!
 
И в продолжение темы
Иногда мне хочется спросить молодых людей--а каких вы видите нас стариков,которые , как диназавры живут рядом , ходят и вступают с вами в контакт?Хочу быть шестнадцатилетней молодой девочкой , чтобы только посмотреть на себя со стороны и спросить'' Чье вы , старичьё?'' Кто мы для вас,садящихся за уготованный для вас пир жизни?Может быть нищий Лазарь ? И что вы положите в протянутую руку--хлеб или камень?Конечно вопросы чисто риторические. На них можно ответить только внутри себя, потому что мы можем не понять и не принять.Проблема отцов и детей все таки существует.
С уважением Алевтина Алексеевна.
.
 
Замечательный поэт минувших времен А. Солодовников ответил на эти вечные вопросы так:
Что юность? –
Первый рейс туманными морями,
Отбор семян… Неведомый искус.
Что старость? –
Светлый сад, наполненный плодами,
Доставленный благополучно груз.


P.S. :)

А от молодого поколения замечательно высказалась Светик. Спасибо ей.
 
Последнее редактирование модератором:
Людмила Александровна, спасибо еще раз за ссылку на книгу. Неспешно прочитала ее, интересно... Но, все же она вызвала больше вопросов, сомнений, переживаний, чем дала ответов. Так много видела старых людей, так много тесно была рядом с ними, и далеко не всегда этот опыт совпадал с тем, о чем пишет автор книги. Люди - миры. О каждом (чаще о каждой, женщин больше до старости доживает) можно писать книги. Но больно, больно говорить об этом... Такие жизни, такие болезни, такое смирение... такое часто отношение к ним со стороны внешних. Душа болит и волнуется. Видимо, самой очень далеко до совершенства. Видимо, мое время старости еще не пришло.
А еще вам спасибо за вашу жизнь. Живите долго на радость близким!
Е.А.
 

Информация о записи

Автор
Людмила Никеева
Просмотры
11.190
Комментарии
22
Последнее обновление
Сверху