Повязанные кровью…
Чтобы стать членом банды, нужно повязать себя с остальными бандитами убийством. Вместе с другими воткнуть в агонизирующую жертву нож…
В советское время на государственном уровне введена была похожая изощренная хитрость. В сталинское, хрущевское, брежневское время государственная машина выносила приговор (писателю, диссиденту, кому-то еще), а люди должны были отозваться криком: «Одобряю и поддерживаю»!
В сталинское время не присоединить свой голос к «решению партии», к «голосу народа», требующему «растоптать гадину», было равносильно самоубийству. В хрущевско-брежневские времена это было не смертельно, но чревато серьезными последствиями. Остановится карьерный рост, выкинут из очереди на квартиру, лишат соцльгот и вообще работы и проч…
Вот и получалось, что миллионы наших граждан были повязаны «кровью», имею в виду – чужой, с машиной тоталитарного государства.
Ладно, на такие жертвы имело смысл идти за веру во Христа: это благородно, высоко, красиво. Но пойти по этапу или на расстрел из-за того, что не поставил закорючку под приговором расстрелять какого-нибудь «врага народа»?.. Да какая разница, ведь все равно его судьба решена, твоя подпись ничего не прибавит и не убавит… А, может быть, он и вправду подлец, раз так считают партия и правительство?.. Но совесть тоненьким голоском: «А ведь, получается, и ты в каком-то смысле соучастник убийства…»
Страшно это. Думая о своих детях, все время мысленно помещаю себя в контекст той ситуации и той реальности. И вздыхаю: «Господи, не введи меня в подобное испытание…»
…В 1937 году Сталин расправлялся с очередными «врагами»: Тухачевским «и его подельниками», как сообщалось в прессе. От Союза Писателей требовалось написать письмо в поддержку расправы над этими людьми. Подписаться должны были все состоящие в Союзе Писателей. И все это сделали. Не сделал… Борис Пастернак.
Вернее, его подпись в газете «Правда» стояла, но на самом деле он этой подписи не давал.
Как было на самом деле, читаем в воспоминаниях жены Пастернака:
В 1937 году я забеременела. Мне очень хотелось ребенка от Бори, и нужно было иметь большую силу воли, чтобы в эти страшные времена сохранить здоровье и благополучно сохранить беременность до конца. Всех этих ужасов оказалось мало. Как-то днем приехала машина. Из нее вышел человек, собиравший подписи писателей с выражением одобрения смертного приговора военным «преступникам» — Тухачевскому, Якиру и Эйдеману. Первый раз я увидела Борю рассвирепевшим. Он чуть не с кулаками набросился на приехавшего, хотя тот ни в чем не был виноват, и кричал: «Чтобы подписать, надо этих лиц знать и знать, что они сделали. Мне же о них ничего неизвестно, я им жизни не давал и не имею права ее отнимать. Жизнью людей должно распоряжаться государство, а не частные граждане. Товарищ, это не контрамарки в театр подписывать, и я ни за что не подпишу!» Я была в ужасе и умоляла его подписать ради нашего ребенка. На это он мне сказал: «Ребенок, который родится не от меня, а от человека с иными взглядами, мне не нужен, пусть гибнет».
Тогда я удивилась его жестокости, но пришлось, как всегда в таких случаях, ему подчиниться. Он снова вышел к этому человеку и сказал: «Пусть мне грозит та же участь, я готов погибнуть в общей массе», — и с этими словами спустил его с лестницы.
Слухи об этом происшествии распространились. Борю вызвал тогдашний председатель Союза писателей Ставский. Что говорил ему Ставский — я не знаю, но Боря вернулся от него успокоенный и сказал, что может продолжать нести голову высоко и у него как гора с плеч свалилась. Несколько раз к нему приходил Павленко, он убеждал Борю, называл его христосиком, просил опомниться и подписать. Боря отвечал, что дать подпись — значит самому у себя отнять жизнь, поэтому он предпочитает погибнуть от чужой руки. Что касается меня, то я просто устала укладывать его вещи в чемодан, зная, чем все это должно кончиться...
Ночь прошла благополучно. На другое утро, открыв газету, мы увидели его подпись среди других писателей! Возмущению Бори не было предела. Он тут же оделся и отправился в Союз писателей. Я не хотела отпускать его одного, предчувствуя большой скандал, но он уговорил меня остаться... Приехав из Москвы в Переделкино, он рассказал мне о разговоре со Ставским. Боря заявил ему, что ожидал всего, но таких подлогов он в жизни не видел, его просто убили, поставив его подпись.
На самом деле его этим спасли. Ставский сказал ему, что это редакционная ошибка. Боря стал требовать опровержения, но его, конечно, не напечатали. (З.Н. Пастернак, Воспоминания. М. 1993. Стр. 295-296.)
Это не подписаться под смертным приговором Тухачевскому, потопившему в 21-м, в крови Кронштадтский мятеж?.. Да Тухачевский такой же, как и другие, кровавой рукой строившие Социализм!.. Но Пастернак не счел для себя это возможным… И это при том, что в те годы Пастернак не считал себя верующим. Он оставил веру, похоже, в 1920-е и вернулся к ней только после войны. Только после войны он написал о своем возвращении к Богу:
Ты значил все в моей судьбе,
Потом пришла война, разруха,
И долго-долго о Тебе
Ни слуху не было, ни духу.
И через много-много лет
Твой голос вновь меня встревожил.
Всю ночь читал я Твой Завет
И как от обморока ожил.
Вот она, планка человеческой порядочности и честности, на которую нам равняться и равняться…

Борис Пастернак
Чтобы стать членом банды, нужно повязать себя с остальными бандитами убийством. Вместе с другими воткнуть в агонизирующую жертву нож…
В советское время на государственном уровне введена была похожая изощренная хитрость. В сталинское, хрущевское, брежневское время государственная машина выносила приговор (писателю, диссиденту, кому-то еще), а люди должны были отозваться криком: «Одобряю и поддерживаю»!
В сталинское время не присоединить свой голос к «решению партии», к «голосу народа», требующему «растоптать гадину», было равносильно самоубийству. В хрущевско-брежневские времена это было не смертельно, но чревато серьезными последствиями. Остановится карьерный рост, выкинут из очереди на квартиру, лишат соцльгот и вообще работы и проч…
Вот и получалось, что миллионы наших граждан были повязаны «кровью», имею в виду – чужой, с машиной тоталитарного государства.
Ладно, на такие жертвы имело смысл идти за веру во Христа: это благородно, высоко, красиво. Но пойти по этапу или на расстрел из-за того, что не поставил закорючку под приговором расстрелять какого-нибудь «врага народа»?.. Да какая разница, ведь все равно его судьба решена, твоя подпись ничего не прибавит и не убавит… А, может быть, он и вправду подлец, раз так считают партия и правительство?.. Но совесть тоненьким голоском: «А ведь, получается, и ты в каком-то смысле соучастник убийства…»
Страшно это. Думая о своих детях, все время мысленно помещаю себя в контекст той ситуации и той реальности. И вздыхаю: «Господи, не введи меня в подобное испытание…»
…В 1937 году Сталин расправлялся с очередными «врагами»: Тухачевским «и его подельниками», как сообщалось в прессе. От Союза Писателей требовалось написать письмо в поддержку расправы над этими людьми. Подписаться должны были все состоящие в Союзе Писателей. И все это сделали. Не сделал… Борис Пастернак.
Вернее, его подпись в газете «Правда» стояла, но на самом деле он этой подписи не давал.
Как было на самом деле, читаем в воспоминаниях жены Пастернака:
В 1937 году я забеременела. Мне очень хотелось ребенка от Бори, и нужно было иметь большую силу воли, чтобы в эти страшные времена сохранить здоровье и благополучно сохранить беременность до конца. Всех этих ужасов оказалось мало. Как-то днем приехала машина. Из нее вышел человек, собиравший подписи писателей с выражением одобрения смертного приговора военным «преступникам» — Тухачевскому, Якиру и Эйдеману. Первый раз я увидела Борю рассвирепевшим. Он чуть не с кулаками набросился на приехавшего, хотя тот ни в чем не был виноват, и кричал: «Чтобы подписать, надо этих лиц знать и знать, что они сделали. Мне же о них ничего неизвестно, я им жизни не давал и не имею права ее отнимать. Жизнью людей должно распоряжаться государство, а не частные граждане. Товарищ, это не контрамарки в театр подписывать, и я ни за что не подпишу!» Я была в ужасе и умоляла его подписать ради нашего ребенка. На это он мне сказал: «Ребенок, который родится не от меня, а от человека с иными взглядами, мне не нужен, пусть гибнет».
Тогда я удивилась его жестокости, но пришлось, как всегда в таких случаях, ему подчиниться. Он снова вышел к этому человеку и сказал: «Пусть мне грозит та же участь, я готов погибнуть в общей массе», — и с этими словами спустил его с лестницы.
Слухи об этом происшествии распространились. Борю вызвал тогдашний председатель Союза писателей Ставский. Что говорил ему Ставский — я не знаю, но Боря вернулся от него успокоенный и сказал, что может продолжать нести голову высоко и у него как гора с плеч свалилась. Несколько раз к нему приходил Павленко, он убеждал Борю, называл его христосиком, просил опомниться и подписать. Боря отвечал, что дать подпись — значит самому у себя отнять жизнь, поэтому он предпочитает погибнуть от чужой руки. Что касается меня, то я просто устала укладывать его вещи в чемодан, зная, чем все это должно кончиться...
Ночь прошла благополучно. На другое утро, открыв газету, мы увидели его подпись среди других писателей! Возмущению Бори не было предела. Он тут же оделся и отправился в Союз писателей. Я не хотела отпускать его одного, предчувствуя большой скандал, но он уговорил меня остаться... Приехав из Москвы в Переделкино, он рассказал мне о разговоре со Ставским. Боря заявил ему, что ожидал всего, но таких подлогов он в жизни не видел, его просто убили, поставив его подпись.
На самом деле его этим спасли. Ставский сказал ему, что это редакционная ошибка. Боря стал требовать опровержения, но его, конечно, не напечатали. (З.Н. Пастернак, Воспоминания. М. 1993. Стр. 295-296.)
Это не подписаться под смертным приговором Тухачевскому, потопившему в 21-м, в крови Кронштадтский мятеж?.. Да Тухачевский такой же, как и другие, кровавой рукой строившие Социализм!.. Но Пастернак не счел для себя это возможным… И это при том, что в те годы Пастернак не считал себя верующим. Он оставил веру, похоже, в 1920-е и вернулся к ней только после войны. Только после войны он написал о своем возвращении к Богу:
Ты значил все в моей судьбе,
Потом пришла война, разруха,
И долго-долго о Тебе
Ни слуху не было, ни духу.
И через много-много лет
Твой голос вновь меня встревожил.
Всю ночь читал я Твой Завет
И как от обморока ожил.
Вот она, планка человеческой порядочности и честности, на которую нам равняться и равняться…

Борис Пастернак