Ледокол на Неве...
Вспоминаю книгу «Записки старого петербуржца» Льва Успенского. Книга вышла в 1970 году, в самые застойные времена. И напечатать ее ленинградскому филологу-еврею могло позволить только прозрачно ироничное отношение к тому, что было до «Великой Октябрьской Социалистической…»
Это, конечно, книгу портит. Пишет Успенский о трамваях и тут же представляет, как молодой Владимир Ильич ездил на этом-то трамвае по революционным делам. Какой темы дореволюционного быта ни коснется, везде ирония. Но предполагаю, что ирония «сквозь слезы», потому что, кроме скорбей и унижений, ему эта, советская, власть ничего не принесла.
Но разговор не об этом. А о питерских морозах прошлого и в большей степени нынешнего года. Метеорологи говорят, что в отношении осадков и холодов достигнут уровень, который был в… послереволюционные годы. Наверное, пока не совсем достигнут, но… стремимся к этому
В этом отношении приведу отрывок из книги Л. Успенского «Записки старого петербуржца»:
Уже давно, по моему счету, примерно с 1929 года, мы позабыли о былых «жестоких зимах» Петербурга: они стали намного мягче, чем были тогда - в десятилетия моего детства, отрочества и юности.
Помню, в январе двадцать девятого года я в последний раз, стоя на набережной Васильевского острова, наблюдал зрелище, ранее бывшее довольно обычным. От места стоянки на Неве своим ходом, без всяких буксиров - что могли в этой обстановке буксиры? - уходил в море который-то из наших ледокольных флагманов: то ли Ермак, то ли Красин.
Огромный корабль, двигаясь то вперед, то назад, то кормой, то носом, не без труда пробивал себе путь по узкой для его арктических масштабов, закованной в тяжелую зимнюю броню Неве. И невский лед уступал напору богатыря не без мрачного сопротивления. Под давлением чудовищной тяжести судна ледяной покров вспучивался до самых берегов. Слышался грозный гул.
Деревянные плашкоуты невских пристаней содрогались и как бы приподнимались у гранитных набережных. Бревна, которыми они были связаны с берегом, скрипели и стонали. Но за кормой ледокола открывалось уже все большее пространство черной воды, все больше ледяного крошева вскипало и ныряло в струе могучих винтов, все дальше и дальше расходились закрайки причудливой «майны».
Много народу стояло рядом со мной на берегу. И все покачивали головами: «Да, вот тебе и далеко от Арктики... Вот тебе и у себя дома! А не так-то просто и этот лед разворотить: Нева!»
Невский лед был в те годы большой силой, и я присутствовал при подлинной битве великанов...
В десятых годах питерская зима начиналась в ноябре, тянулась до марта, бывала ровной, крепкой, пробирающей до костей. И температуру мы мерили тогда не медицинским «Цельсием», как сейчас, а суровым, «уличным» «Реомюром». Если ртуть падала до 25 градусов, на пожарных каланчах поднимались на высокие железные развилки круглые кожаные шары, и это означало, что «дети, в школу собирайтесь» отменяется впредь до... И неудивительно: ведь, чтобы получить из этой цифры наши теперешние градусы, надлежало 25 разделить на 5 и частное умножить на 6. Получится 30 градусов, - уж какая тут школа!
На всех уличных перекрестках загорались костры: кое-где по полной простоте, так сказать, дикие, бивачного лесного типа; в большинстве же своем - в специальных железных круглых цилиндрических жаровнях на ножках.
Стояла на мостовой такая железная, закоптелая и пережженная, корзина, и вокруг нее с раннего утра (да нередко и всю ночь) темнела небольшая «толпучка»: городовой в башлыке, с заиндевевшими усами и бровями, простирающий над огнем длани, «как жрец взыскующий»; дворники, оставившие в сторонке снежные лопаты и метлы; газетчик с ближнего угла. Его занесенные легким сухим снежком Пинкертоны» и «Газеты-Копейки», притиснутые, чтобы их не раздул ветер, кирпичами и железками, пестрели на каменной ступеньке у входа в еще не открытый с ночи магазин или в угловую табачную лавочку...
Отплясывал декабрьское «холодно, братцы, холодно!» извозчик в тулупе, лошаденка его, понурясь, дремала у ближнего фонаря; колотился посиневший нищий (а может быть, не нищий, а золоторотец из «Вяземской лавры», с каким не приведи Господь встретиться в темном переулке в другую ночь); около полуночи могла подбежать погреться и какая-нибудь местная Сонечка Мармеладова... Жарко пылали березовые дровишки - «швырок», угли шипели на снегу, под жаровней темнела протаявшая за много дней ямка...
Отколе дровишки? По городу непрерывным потоком двигались ломовики с дровяных складов. Им тоже было не жарко; они все понимали. И каждый ломовик, проезжая мимо такого костра, сбрасывал на общую пользу одно-два звонких, насквозь промерзших, с лупящейся берестой полешка; тем более - городовой стоит! Да и сам «ломовой» соскакивал на три минутки поплясать у костра, потопать валенками, поколотить над огнем друг о друга обшитые грубым холстом или кожей варежки...
Словом, вот как было прохладно:
Заинька под елочкой попрыгивает, Лапочкой об лапочку постукивает: Экие морозцы, прости, Господи, стоят; Лапочки от холоду совсем свело...
Зимно было в тогдашнем Питере: стужи были не нынешние!
Да и вид улиц был не нынешний. Снег, как теперь, под чистую, не убирался даже и на Невском. Его и нельзя было убирать: движение-то повсюду было санное, на полозьях; лихачи летели, «бразды пушистые взрывая»... В глубоком снегу, в тяжком инее стояли скверы и сады; Исаакий «в облаченье из литого серебра» сурово, месяцами, смотрел на заваленный снегом город, на белые поля Невы и Невок...
Но и Нева - я возвращаюсь к трамваям - жила тогда, в те месяцы, своей совсем не похожей на нынешнюю, зимней жизнью.
Тут и там (и почти везде) на широком речном просторе, на льду, достигавшем арктической, чуть ли не метровой, толщины, чернели очерченные прямыми линиями, огороженные веревочными оградами квадратные и прямоугольные проруби. Целыми днями мужики с пешнями высекали из речного льда огромные, метра полтора длиной, сантиметров семьдесят аршин! в толщину, аквамариново-зеленые, удивительно нежного тона, как бы лучащиеся изнутри, ледяные призмы. Подъезжали, пятясь, обмерзшие дровни; их задние копылы уходили под лед, на санки баграми втаскивалась такая прозрачная драгоценность, лошаденка выволакивала сани прочь из воды, ледяной параллелепипед сбрасывали на снег и устанавливали рядом с десятком других таких же, солдатиками торчащих над полыньей, глыб.
Новые и новые призмы извлекали из воды; за ужо обсохшими непрерывным потоком подъезжали из города новые и новые извозчики... Ведь никаких холодильников нигде; ни признака «хладокомбинатов», вся торговля держалась на ледниках, на невском голубоватом льду. Светло-прозрачные призмы соскальзывали с саней; они падали порою на уличный снег и - поднять такую один возчик не мог! - лежали или стояли там уже до весны, постепенно обтаивая, как увеличенные копии уральских камней из ювелирного магазина
Денисова на Морской.
Память - странная вещь. Вот вошла в нее, столько лет назад, одна такая прямоугольная красавица между Зимним и Адмиралтейством, на съезде с теперешнего Дворцового моста (он строился, но не был открыт)...
Весенний день, яркое, умытое солнце. Льдина стоит, вся светясь; около гее, высунув завитком язык, сидит чья-то рыжая, чистенькая собачка в ошейнике, а мальчишка лет пяти, выкручивая руку своей «прилично одетой» маме, все смотрит на собаку, все вглядывается в нее: «Мама, ну мама же! Зачем эта собака на меня так сильно язык разинула?»
Он льдины не видел; а мне она запомнилась, и хоть ей уже считанные дни оставалось тогда жить, я рад, что она воскресла теперь в этих строчках.
Зимой лед на Неве бывал тогда столь мощен, что кому-то в конце прошлого века пришла в голову удачная мысль: проложить по нему трамвайную линию от того невского спуска у Адмиралтейства, где теперь красуются два бронзовых льва, к Зоологическому саду на Петроградской, к похожим на какой-то муляж из папье-маше «американским горам» над Кронверкским каналом.
Так и было сделано. В каждый ледостав поперек широчайшего плеса у моста, где расходятся две Невы, Большая и Малая, на льду укладывались шпалы, настилались рельсы. Привозились два маленьких трамвайных вагончика - не с обычными, как у сухопутных трамваев, фигурными дугами над крышей, а с такими похожими на шесты бугелями, как у нынешних троллейбусов; только, конечно, по одному на каждом вагоне.
Челноками, расходясь друг с другом на разъезде посреди реки, эти вагончики бегали взад и вперед через нее и, вероятно, приносили барыш кому-то (не думаю, чтобы это было городское предприятие)…

Морозный Питер в наши дни

По Неве все время курсирует небольшой современный лодокол. Его задача - поддерживать
открытым водный путь, что имеет стратегическое (военное) и практическое значение.
В отношении последнего - весной, благодаря этой полынье, легко начнется и будет быстро
протекать ледоход.

Порой ледокол застревает во льдах и начинает ворочаться, переваливаться с бока на бок.
Это может продолжаться 5, 10, 15 минут, пока льды не будут размолоты и корабль
не освободится от ледяного плена.

Вода под килем бурлит, как в котле, винты работают на полную мощность,
но льды отступают неохотно...
Вспоминаю книгу «Записки старого петербуржца» Льва Успенского. Книга вышла в 1970 году, в самые застойные времена. И напечатать ее ленинградскому филологу-еврею могло позволить только прозрачно ироничное отношение к тому, что было до «Великой Октябрьской Социалистической…»
Это, конечно, книгу портит. Пишет Успенский о трамваях и тут же представляет, как молодой Владимир Ильич ездил на этом-то трамвае по революционным делам. Какой темы дореволюционного быта ни коснется, везде ирония. Но предполагаю, что ирония «сквозь слезы», потому что, кроме скорбей и унижений, ему эта, советская, власть ничего не принесла.
Но разговор не об этом. А о питерских морозах прошлого и в большей степени нынешнего года. Метеорологи говорят, что в отношении осадков и холодов достигнут уровень, который был в… послереволюционные годы. Наверное, пока не совсем достигнут, но… стремимся к этому
В этом отношении приведу отрывок из книги Л. Успенского «Записки старого петербуржца»:
Уже давно, по моему счету, примерно с 1929 года, мы позабыли о былых «жестоких зимах» Петербурга: они стали намного мягче, чем были тогда - в десятилетия моего детства, отрочества и юности.
Помню, в январе двадцать девятого года я в последний раз, стоя на набережной Васильевского острова, наблюдал зрелище, ранее бывшее довольно обычным. От места стоянки на Неве своим ходом, без всяких буксиров - что могли в этой обстановке буксиры? - уходил в море который-то из наших ледокольных флагманов: то ли Ермак, то ли Красин.
Огромный корабль, двигаясь то вперед, то назад, то кормой, то носом, не без труда пробивал себе путь по узкой для его арктических масштабов, закованной в тяжелую зимнюю броню Неве. И невский лед уступал напору богатыря не без мрачного сопротивления. Под давлением чудовищной тяжести судна ледяной покров вспучивался до самых берегов. Слышался грозный гул.
Деревянные плашкоуты невских пристаней содрогались и как бы приподнимались у гранитных набережных. Бревна, которыми они были связаны с берегом, скрипели и стонали. Но за кормой ледокола открывалось уже все большее пространство черной воды, все больше ледяного крошева вскипало и ныряло в струе могучих винтов, все дальше и дальше расходились закрайки причудливой «майны».
Много народу стояло рядом со мной на берегу. И все покачивали головами: «Да, вот тебе и далеко от Арктики... Вот тебе и у себя дома! А не так-то просто и этот лед разворотить: Нева!»
Невский лед был в те годы большой силой, и я присутствовал при подлинной битве великанов...
В десятых годах питерская зима начиналась в ноябре, тянулась до марта, бывала ровной, крепкой, пробирающей до костей. И температуру мы мерили тогда не медицинским «Цельсием», как сейчас, а суровым, «уличным» «Реомюром». Если ртуть падала до 25 градусов, на пожарных каланчах поднимались на высокие железные развилки круглые кожаные шары, и это означало, что «дети, в школу собирайтесь» отменяется впредь до... И неудивительно: ведь, чтобы получить из этой цифры наши теперешние градусы, надлежало 25 разделить на 5 и частное умножить на 6. Получится 30 градусов, - уж какая тут школа!
На всех уличных перекрестках загорались костры: кое-где по полной простоте, так сказать, дикие, бивачного лесного типа; в большинстве же своем - в специальных железных круглых цилиндрических жаровнях на ножках.
Стояла на мостовой такая железная, закоптелая и пережженная, корзина, и вокруг нее с раннего утра (да нередко и всю ночь) темнела небольшая «толпучка»: городовой в башлыке, с заиндевевшими усами и бровями, простирающий над огнем длани, «как жрец взыскующий»; дворники, оставившие в сторонке снежные лопаты и метлы; газетчик с ближнего угла. Его занесенные легким сухим снежком Пинкертоны» и «Газеты-Копейки», притиснутые, чтобы их не раздул ветер, кирпичами и железками, пестрели на каменной ступеньке у входа в еще не открытый с ночи магазин или в угловую табачную лавочку...
Отплясывал декабрьское «холодно, братцы, холодно!» извозчик в тулупе, лошаденка его, понурясь, дремала у ближнего фонаря; колотился посиневший нищий (а может быть, не нищий, а золоторотец из «Вяземской лавры», с каким не приведи Господь встретиться в темном переулке в другую ночь); около полуночи могла подбежать погреться и какая-нибудь местная Сонечка Мармеладова... Жарко пылали березовые дровишки - «швырок», угли шипели на снегу, под жаровней темнела протаявшая за много дней ямка...
Отколе дровишки? По городу непрерывным потоком двигались ломовики с дровяных складов. Им тоже было не жарко; они все понимали. И каждый ломовик, проезжая мимо такого костра, сбрасывал на общую пользу одно-два звонких, насквозь промерзших, с лупящейся берестой полешка; тем более - городовой стоит! Да и сам «ломовой» соскакивал на три минутки поплясать у костра, потопать валенками, поколотить над огнем друг о друга обшитые грубым холстом или кожей варежки...
Словом, вот как было прохладно:
Заинька под елочкой попрыгивает, Лапочкой об лапочку постукивает: Экие морозцы, прости, Господи, стоят; Лапочки от холоду совсем свело...
Зимно было в тогдашнем Питере: стужи были не нынешние!
Да и вид улиц был не нынешний. Снег, как теперь, под чистую, не убирался даже и на Невском. Его и нельзя было убирать: движение-то повсюду было санное, на полозьях; лихачи летели, «бразды пушистые взрывая»... В глубоком снегу, в тяжком инее стояли скверы и сады; Исаакий «в облаченье из литого серебра» сурово, месяцами, смотрел на заваленный снегом город, на белые поля Невы и Невок...
Но и Нева - я возвращаюсь к трамваям - жила тогда, в те месяцы, своей совсем не похожей на нынешнюю, зимней жизнью.
Тут и там (и почти везде) на широком речном просторе, на льду, достигавшем арктической, чуть ли не метровой, толщины, чернели очерченные прямыми линиями, огороженные веревочными оградами квадратные и прямоугольные проруби. Целыми днями мужики с пешнями высекали из речного льда огромные, метра полтора длиной, сантиметров семьдесят аршин! в толщину, аквамариново-зеленые, удивительно нежного тона, как бы лучащиеся изнутри, ледяные призмы. Подъезжали, пятясь, обмерзшие дровни; их задние копылы уходили под лед, на санки баграми втаскивалась такая прозрачная драгоценность, лошаденка выволакивала сани прочь из воды, ледяной параллелепипед сбрасывали на снег и устанавливали рядом с десятком других таких же, солдатиками торчащих над полыньей, глыб.
Новые и новые призмы извлекали из воды; за ужо обсохшими непрерывным потоком подъезжали из города новые и новые извозчики... Ведь никаких холодильников нигде; ни признака «хладокомбинатов», вся торговля держалась на ледниках, на невском голубоватом льду. Светло-прозрачные призмы соскальзывали с саней; они падали порою на уличный снег и - поднять такую один возчик не мог! - лежали или стояли там уже до весны, постепенно обтаивая, как увеличенные копии уральских камней из ювелирного магазина
Денисова на Морской.
Память - странная вещь. Вот вошла в нее, столько лет назад, одна такая прямоугольная красавица между Зимним и Адмиралтейством, на съезде с теперешнего Дворцового моста (он строился, но не был открыт)...
Весенний день, яркое, умытое солнце. Льдина стоит, вся светясь; около гее, высунув завитком язык, сидит чья-то рыжая, чистенькая собачка в ошейнике, а мальчишка лет пяти, выкручивая руку своей «прилично одетой» маме, все смотрит на собаку, все вглядывается в нее: «Мама, ну мама же! Зачем эта собака на меня так сильно язык разинула?»
Он льдины не видел; а мне она запомнилась, и хоть ей уже считанные дни оставалось тогда жить, я рад, что она воскресла теперь в этих строчках.
Зимой лед на Неве бывал тогда столь мощен, что кому-то в конце прошлого века пришла в голову удачная мысль: проложить по нему трамвайную линию от того невского спуска у Адмиралтейства, где теперь красуются два бронзовых льва, к Зоологическому саду на Петроградской, к похожим на какой-то муляж из папье-маше «американским горам» над Кронверкским каналом.
Так и было сделано. В каждый ледостав поперек широчайшего плеса у моста, где расходятся две Невы, Большая и Малая, на льду укладывались шпалы, настилались рельсы. Привозились два маленьких трамвайных вагончика - не с обычными, как у сухопутных трамваев, фигурными дугами над крышей, а с такими похожими на шесты бугелями, как у нынешних троллейбусов; только, конечно, по одному на каждом вагоне.
Челноками, расходясь друг с другом на разъезде посреди реки, эти вагончики бегали взад и вперед через нее и, вероятно, приносили барыш кому-то (не думаю, чтобы это было городское предприятие)…

Морозный Питер в наши дни

По Неве все время курсирует небольшой современный лодокол. Его задача - поддерживать
открытым водный путь, что имеет стратегическое (военное) и практическое значение.
В отношении последнего - весной, благодаря этой полынье, легко начнется и будет быстро
протекать ледоход.

Порой ледокол застревает во льдах и начинает ворочаться, переваливаться с бока на бок.
Это может продолжаться 5, 10, 15 минут, пока льды не будут размолоты и корабль
не освободится от ледяного плена.

Вода под килем бурлит, как в котле, винты работают на полную мощность,
но льды отступают неохотно...