Чрезвычайно трудно определить, чем является игрушка для человека. Игрушка – это вещь, маска?
Во времена карнавалов она была обязательным атрибутом времяпрепровождения праздных вельмож. А в некоторых племенах, даже до сего дня, маски очень важны. Их цель состоит в том, чтобы обозначить некое пространство сакральной, священной реальности, в которую, особым образом, способен облачаться человек.
Люди способны дарить друг другу цветы или даже фотографии с определенными надписями. И они вкладывают в эти предметы виртуального ли, реального ли пространства – некую знаковость своего ощущения, восприятия другого человека. В конечном итоге, именно вещи задают координаты прочтения того же самого – но совсем иначе.
Поэтому вещи-игрушки продолжают сохранять за собой положение хранителей пространства своеобразной священной реальности, даже в эпоху мира под знаком «запланированного движения».
Мы не способны преодолеть в социальном измерении эту роковую, фатальную действительность. Ибо любая попытка отрицания довлеющей над миром роли вещей-игрушек будет обязательно приводить человека в состояние конфликта с общепринятой матрицей социальных ценностей и ориентиров. Ведь последние – заданы изначально новой моделью восприятия жизненного пространства личностью.
Протест Ж. Бодрийяра против «буржуазного интерьера комнаты» – естественен в мире релятивных коммуникационных моделей. В этом формате «хранители пространства священной реальности» безсильны диктовать облекающемуся в них человеку статичное отношение к вещам и движению, в рамках нестабильных координат восприятия действительности. В то же время личность сама передвигает понимание мира – и вещи постепенно учатся замещать людей. Как, впрочем, люди обретают способность замещать собою вещи. Человек не может в заданных рамках «запланированного движения» воспринимать другого вне контекста определенного интерьера, музыки, ландшафта, аксессуаров. В конечном итоге, изъятие этих «вещей» из коммуникационного пространства приводит к явлению краха самой идеи коммуникации.
Вещи слишком громко и очень много говорят. Человек в безсилии соревнуется с громкоговорителем проигрывающего устройства. Он не слышим и не видим – вне контекста «вещей». Поэтому границы искусства – как, впрочем, и политики – смещаются в плоскость «интерьера». И, как ни странно свидетельствовать об этом, – там, где впервые прозвучал протест против идеи «буржуазного интерьера комнаты с патриархальным строем», в котором отражаются семейные и социальные структуры эпохи, – именно там рождается подлинная «диктатура вещей», с полным упразднением понимания человека вне их контекста.
Протест Ж. Бодрийяра утонул и не был услышан в звуках аплодисментов публики, жаждущей новых открытий и свершений праздного ума. К сожалению, мы столкнулись с пренеприятнейшим состоянием аппарата человеческого познания, когда любые попытки выхода за рамки «запланированного движения» коммуникации перестают быть интерпретируемы и, соответственно, слышимы в пределах структурированной системы социальных ценностей. Последние же – всегда связаны с «диктатурой вещей».
Западная версия философии мира, начало построения которой можно обозначить временами эпохи Ренессанса, – для Востока остается только теорией, до сего времени.
Даже само понятие «манипуляции сознанием» как таковое никогда не рождалось и не могло обнаружиться на Востоке. Все вытяжки и выжимки из мистических доктрин современными исследователями принципов психологического воздействия на общество – совершенно безжизненны и безпочвенны, в подлинном смысле. И причина этого довольно проста – Восток воспринимал и не способен отказаться от свойственного ему видения красоты отречения себя в вещах.
Эта странная позиция выглядит кощунственно в пространстве «запланированного движения». Именно отсюда берет свое начало пресловутая брезгливость «русской пошлостью» – со стороны рафинированного в «вещах» западного мироощущения.
Восточный Рим страшен. Он отталкивает и пугает своим безапелляционным диктатом критериев измерения вещей. У вас забирают право называть то, что вы хотите, – так, как вы хотите. В действительности, это единственное право человека-игрушки, которое признано и выписано золотыми буквами в некоей всемирной хартии прав человека. То, что очень многие не слышимы и не видимы вне контекста «вещей», – понимание этого состояния дел упразднено, стерто из сознания подавляющей части общества. И поэтому любое попрание «права вещей» является, по сути, попранием свободы самого человека, который никогда не обладал ею, в подлинном смысле.
Для слепого слишком важна его трость. Он не способен без нее к полноценному передвижению. Мир слепого состоит также и в этом, важном для него, костыле, придающем ему уверенность в пространстве личного быта.
Возможно, он был бы рад отказаться от этого «поводыря», но это не рационально, неправильно. Свобода передвижения слепца тесно связана с его тростью. Без этой вещи он теряет ощущение свободы.
Конечно, хромому тоже нужна трость. И он тоже не способен без нее к полноценному (в рамках его возможностей) движению. Но даже если он потеряет эту вещь – он не потеряет ощущение свободы в той мере, как это было бы со слепым.
Но кто же из них обладает большей свободой?
Человек не мыслится без вещей – в обществе, где они, наряду с людьми, могут разговаривать и диктовать поведение в отношении уже – самих себя. «Трость» нужна всем. Но вопрос – какую функцию исполняет эта незатейливая вещица? Как именно изменяется состояние личностного мироощущения, в зависимости от того, есть эта «трость» у человека или ее нет?
Русская пошлость отречения себя в «вещах» – очевидна. Она является постоянной, непримиримой оппозицией отточенному рационализму «диктата вещей», который естественен для западного мироощущения.
В отличие от остальных, восточные «игрушки» совершенно другие. Они слишком живые – могут больно ударить и полюбить. Их кровь очень трудно спутать с кетчупом. Это пугает и заставляет искать защиты, убежища. Мир игрушечной безопасности и прогнозируемости упраздняется, когда на вещи появляется ее личное, первое пятно крови.
В этом состоит главная проблема «Медведя», который не понимает Бодрийяра. Маленькая сказочная девочка способна разговаривать с медведем и даже – вместе с ним жить! У зверя есть свой быт. Он угрожает и покровительствует. И он желает присутствовать в мире маленького ребенка, любыми путями. Зверь, в конечном итоге, способен к любви вне контекста вещей.
В то же время, Хрустальная Туфелька Золушки – это безликий и очень важный предмет. Именно он диктует человеческие отношения, служит неким критерием оценки одного человека другим. Здесь есть королевский замок, злая мачеха, прекрасный Принц и нищая Девушка. Но между ними – стоит маленькая туфелька, которая обязательно должна подойти невесте. И вокруг этой хрустальной вещицы разворачивается человеческая драма. Заметьте – с оригинальным выходом из довольно затруднительной ситуации.
Даже во время противопоставления таких очень некорректных, разительных оппозиций трудно не заметить «выпадение вещей» в истории медведя и маленькой девочки в одном случае, и – «вещь» как важнейшее звено отношений – в другом. Есть, конечно, и «Аленький цветочек». Но он, в конечном итоге, является лишь поводом для встречи тех, кто потом полюбит друг друга. И даже счастливое окончание этого мифа – несущественно в контексте всей истории, потому как она и без окончания совершенна.
И опять же – иерархия ценностей: купец дарит подарки. У него есть любимая, самая красивая, дочь…
Конечно же, «Медведь», который впитал такое мировоззрение с молоком матери, всегда будет попирать целые тома новой мировой философии, как нечто блеклое и несущественное. Потому что «зверь» хочет быть понятным и понимать «человека». И в этом процессе он отвергает посредничество «вещей». И именно поэтому «человек» всегда будет признавать в нем – «зверя», даже если сам человек давно исчез.
«Система вещей» попрана «зверем», который даже не может быть «вполне игрушкой», потому что это всегда причиняет ему неимоверную боль и страдание. Он может оберегать и убивать. Поэтому он восхитителен и страшен, и поэтому не может быть «вполне игрушкой».
«Борьба», «споры» «игрушек» – всегда будут наличествовать, поскольку они обретают удивительную способность выяснять отношения между собою уже, а не между своими «хозяевами».
И мне очень трудно, в который раз, – четко ответить даже самому себе, какова настоящая цена вещей, принадлежащих другому человеку, которого я никогда не видел.
Составлено: 11 июня 2009 года
Во времена карнавалов она была обязательным атрибутом времяпрепровождения праздных вельмож. А в некоторых племенах, даже до сего дня, маски очень важны. Их цель состоит в том, чтобы обозначить некое пространство сакральной, священной реальности, в которую, особым образом, способен облачаться человек.
1
Конечно же, для современного личностного опыта понимания мира как «запланированного движения», которое характеризуется задаванием прежде начала любого действия неких координат его общественного восприятия, – игрушка превратилась в безжизненную форму, обозначающую, впрочем, нечто превосходящее ее функциональное предназначение. Следует также признать, что игрушка даже сейчас не является исключительно предметом возрастного предназначения. В частности, администраторы «всемирной сети» используют в качестве пиктограмм те или иные «игрушки»-обозначения, которые превосходят в своем предназначении исключительно функциональный, технический статус.Люди способны дарить друг другу цветы или даже фотографии с определенными надписями. И они вкладывают в эти предметы виртуального ли, реального ли пространства – некую знаковость своего ощущения, восприятия другого человека. В конечном итоге, именно вещи задают координаты прочтения того же самого – но совсем иначе.
Поэтому вещи-игрушки продолжают сохранять за собой положение хранителей пространства своеобразной священной реальности, даже в эпоху мира под знаком «запланированного движения».
Мы не способны преодолеть в социальном измерении эту роковую, фатальную действительность. Ибо любая попытка отрицания довлеющей над миром роли вещей-игрушек будет обязательно приводить человека в состояние конфликта с общепринятой матрицей социальных ценностей и ориентиров. Ведь последние – заданы изначально новой моделью восприятия жизненного пространства личностью.
Протест Ж. Бодрийяра против «буржуазного интерьера комнаты» – естественен в мире релятивных коммуникационных моделей. В этом формате «хранители пространства священной реальности» безсильны диктовать облекающемуся в них человеку статичное отношение к вещам и движению, в рамках нестабильных координат восприятия действительности. В то же время личность сама передвигает понимание мира – и вещи постепенно учатся замещать людей. Как, впрочем, люди обретают способность замещать собою вещи. Человек не может в заданных рамках «запланированного движения» воспринимать другого вне контекста определенного интерьера, музыки, ландшафта, аксессуаров. В конечном итоге, изъятие этих «вещей» из коммуникационного пространства приводит к явлению краха самой идеи коммуникации.
Вещи слишком громко и очень много говорят. Человек в безсилии соревнуется с громкоговорителем проигрывающего устройства. Он не слышим и не видим – вне контекста «вещей». Поэтому границы искусства – как, впрочем, и политики – смещаются в плоскость «интерьера». И, как ни странно свидетельствовать об этом, – там, где впервые прозвучал протест против идеи «буржуазного интерьера комнаты с патриархальным строем», в котором отражаются семейные и социальные структуры эпохи, – именно там рождается подлинная «диктатура вещей», с полным упразднением понимания человека вне их контекста.
Протест Ж. Бодрийяра утонул и не был услышан в звуках аплодисментов публики, жаждущей новых открытий и свершений праздного ума. К сожалению, мы столкнулись с пренеприятнейшим состоянием аппарата человеческого познания, когда любые попытки выхода за рамки «запланированного движения» коммуникации перестают быть интерпретируемы и, соответственно, слышимы в пределах структурированной системы социальных ценностей. Последние же – всегда связаны с «диктатурой вещей».
2
У человека есть удивительная способность облекаться в «вещи». И странная особенность – внешние параметры последних влияют на построение общей модели восприятия самой личности – «в вещах». Вывод напрашивается, естественно, простой – или человек слеп, или он растворен в пространстве, задающем параметры для восприятия его – внешними.Западная версия философии мира, начало построения которой можно обозначить временами эпохи Ренессанса, – для Востока остается только теорией, до сего времени.
Даже само понятие «манипуляции сознанием» как таковое никогда не рождалось и не могло обнаружиться на Востоке. Все вытяжки и выжимки из мистических доктрин современными исследователями принципов психологического воздействия на общество – совершенно безжизненны и безпочвенны, в подлинном смысле. И причина этого довольно проста – Восток воспринимал и не способен отказаться от свойственного ему видения красоты отречения себя в вещах.
Эта странная позиция выглядит кощунственно в пространстве «запланированного движения». Именно отсюда берет свое начало пресловутая брезгливость «русской пошлостью» – со стороны рафинированного в «вещах» западного мироощущения.
Восточный Рим страшен. Он отталкивает и пугает своим безапелляционным диктатом критериев измерения вещей. У вас забирают право называть то, что вы хотите, – так, как вы хотите. В действительности, это единственное право человека-игрушки, которое признано и выписано золотыми буквами в некоей всемирной хартии прав человека. То, что очень многие не слышимы и не видимы вне контекста «вещей», – понимание этого состояния дел упразднено, стерто из сознания подавляющей части общества. И поэтому любое попрание «права вещей» является, по сути, попранием свободы самого человека, который никогда не обладал ею, в подлинном смысле.
Для слепого слишком важна его трость. Он не способен без нее к полноценному передвижению. Мир слепого состоит также и в этом, важном для него, костыле, придающем ему уверенность в пространстве личного быта.
Возможно, он был бы рад отказаться от этого «поводыря», но это не рационально, неправильно. Свобода передвижения слепца тесно связана с его тростью. Без этой вещи он теряет ощущение свободы.
Конечно, хромому тоже нужна трость. И он тоже не способен без нее к полноценному (в рамках его возможностей) движению. Но даже если он потеряет эту вещь – он не потеряет ощущение свободы в той мере, как это было бы со слепым.
Но кто же из них обладает большей свободой?
Человек не мыслится без вещей – в обществе, где они, наряду с людьми, могут разговаривать и диктовать поведение в отношении уже – самих себя. «Трость» нужна всем. Но вопрос – какую функцию исполняет эта незатейливая вещица? Как именно изменяется состояние личностного мироощущения, в зависимости от того, есть эта «трость» у человека или ее нет?
Русская пошлость отречения себя в «вещах» – очевидна. Она является постоянной, непримиримой оппозицией отточенному рационализму «диктата вещей», который естественен для западного мироощущения.
В отличие от остальных, восточные «игрушки» совершенно другие. Они слишком живые – могут больно ударить и полюбить. Их кровь очень трудно спутать с кетчупом. Это пугает и заставляет искать защиты, убежища. Мир игрушечной безопасности и прогнозируемости упраздняется, когда на вещи появляется ее личное, первое пятно крови.
В этом состоит главная проблема «Медведя», который не понимает Бодрийяра. Маленькая сказочная девочка способна разговаривать с медведем и даже – вместе с ним жить! У зверя есть свой быт. Он угрожает и покровительствует. И он желает присутствовать в мире маленького ребенка, любыми путями. Зверь, в конечном итоге, способен к любви вне контекста вещей.
В то же время, Хрустальная Туфелька Золушки – это безликий и очень важный предмет. Именно он диктует человеческие отношения, служит неким критерием оценки одного человека другим. Здесь есть королевский замок, злая мачеха, прекрасный Принц и нищая Девушка. Но между ними – стоит маленькая туфелька, которая обязательно должна подойти невесте. И вокруг этой хрустальной вещицы разворачивается человеческая драма. Заметьте – с оригинальным выходом из довольно затруднительной ситуации.
Даже во время противопоставления таких очень некорректных, разительных оппозиций трудно не заметить «выпадение вещей» в истории медведя и маленькой девочки в одном случае, и – «вещь» как важнейшее звено отношений – в другом. Есть, конечно, и «Аленький цветочек». Но он, в конечном итоге, является лишь поводом для встречи тех, кто потом полюбит друг друга. И даже счастливое окончание этого мифа – несущественно в контексте всей истории, потому как она и без окончания совершенна.
И опять же – иерархия ценностей: купец дарит подарки. У него есть любимая, самая красивая, дочь…
Конечно же, «Медведь», который впитал такое мировоззрение с молоком матери, всегда будет попирать целые тома новой мировой философии, как нечто блеклое и несущественное. Потому что «зверь» хочет быть понятным и понимать «человека». И в этом процессе он отвергает посредничество «вещей». И именно поэтому «человек» всегда будет признавать в нем – «зверя», даже если сам человек давно исчез.
«Система вещей» попрана «зверем», который даже не может быть «вполне игрушкой», потому что это всегда причиняет ему неимоверную боль и страдание. Он может оберегать и убивать. Поэтому он восхитителен и страшен, и поэтому не может быть «вполне игрушкой».
3
Игрушка – это всегда некая карнавальная или ритуальная маска, созданная для того, чтобы дать возможность одному – увидеть другого немножко иначе. Она всегда относительна к личности, и, собственно, личность наполняет ее смыслом, оживляет.«Борьба», «споры» «игрушек» – всегда будут наличествовать, поскольку они обретают удивительную способность выяснять отношения между собою уже, а не между своими «хозяевами».
И мне очень трудно, в который раз, – четко ответить даже самому себе, какова настоящая цена вещей, принадлежащих другому человеку, которого я никогда не видел.
Составлено: 11 июня 2009 года