Бог велел делиться
«И говорил я о другом...»
Вчера после Литургии наш отец Георгий произнес проповедь на тему: «За что спросит с нас Господь и за что не спросит». И прочел чье-то большое стихотворение об этом. А у меня как раз было задумано дать в воскресный день, после до предела политизированной недели, подборку стихов… никогда не угадаете, кого. Знаменитого советского писателя Ильи Эренбурга. Человека фантастической судьбы и известности, которого лично Гитлер распорядился поймать и повесить. («Мне рассказывали, – свидетельствовал знаменитый поэт-фронтовик Константин Симонов, – люди, заслуживающие полного доверия, что в одном из больших объединенных партизанских отрядов существовал следующий пункт рукописного приказа: ”Газеты после прочтения употреблять на раскрутку, за исключением статей Ильи Эренбурга”».) Человека, которого связывали со Сталиным какие-то особые отношения – и который после его смерти написал знаменитую «Оттепель», давшую название целой эпохе.
«Широк человек, – говорил Достоевский, – надо б сузить». Но если бы кому-то этого многоликого человека удалось сузить, то он никогда не написал бы вот эти стихи...

...Я не помню, что заставило меня курсе на первом-втором филфака заинтересоваться Эренбургом-поэтом, но я хорошо помню, как сидела в «Горьковке», университетской библиотеке, и переписывала в тетрадку с избранными стихами стихотворения из совсем небольшой, карманного формата, книжечки под названием «Дерево», 1946-го или 1947 года издания, в невзрачном картонном переплете. Тетрадка эта, как ни удивительно, сохранилась, и вот... напомнила вдруг об одном из имен, в ней сокрытых...
Со стихотворения о дереве, давшего название книге, я и начну.
Я смутно жил и неуверенно,
И говорил я о другом,
Но помню я большое дерево,
Чернильное на голубом,
И помню милую мне женщину,
Не знаю, мало ль было сил,
Но суеверно и застенчиво
Я руку взял и отпустил.
И все давным-давно потеряно,
И даже нет следа обид,
И только где-то то же дерево
Еще по-прежнему стоит.
***
Где играют тихие дельфины,
Далеко от зелени земли,
Нарываясь по ночам на мины,
Молча умирают корабли.
Человек, торжественный и хрупкий,
Все еще не предает мечты,
Погибая, он спускает шлюпки,
Сбрасывает сонные плоты.
Синевой охваченный, он верит,
Что земля любимая близка,
Что ударится о близкий берег
Легкая, как жалоба, доска.
И когда приходит час последний,
Закипая пеной на волне,
Он еще припоминает бредни
О зеленой теплой тишине.
***
Европа
Летучая звезда и моря ропот,
Вся в пене, розовая, как заря,
Горячая, как сгусток янтаря,
Среди олив и дикого укропа,
Вся в пене, роза поздняя раскопок,
Моя любовь, моя Европа.
Я исходил петлистые дороги
Твои, твое глубокое вчера,
С той пылью, что старее серебра.
Я знаю теплые твои берлоги,
Твои сиреневые вечера
И глину под ладонью гончара.
Надышанная тихая обитель,
Больших веков душистый сеновал,
Горшечник Ной, как некогда Пракситель,
Брал горсть земли и жизнь в нее вдувал.
Был в Лувре небольшой, невзрачный зал.
Безрукая доверчиво, по-женски
Напоминала всем о красоте.
И плакал перед нею Глеб Успенский,
И Гейне знал, что все слова не те.
В Париже, средь машин, по-деревенски,
Шли козы, и свирель вливалась в день.
Был воздух зацелованной святыней.
И мастерицы простодушной тень
По скверу проходила, как богиня.
Твои черты узнаю я в пустыне,
Горячий камень дивного гнезда,
Средь серы, средь огня, в ночи потопа,
Летучая, зеленая звезда,
Моя звезда, моя Европа!
***
Додумать не дай, оборви, молю, этот голос,
Чтоб память распалась, чтоб та тоска раскололась,
Чтоб люди шутили, чтоб больше шуток и шума,
Чтоб, вспомнив, вскочить, себя оборвать, не додумать,
Чтоб жить без просыпу, как пьяный, залпом и на пол,
Чтоб тикали ночью часы, чтоб кран этот капал,
Чтоб капля за каплей, чтоб цифры, рифмы,
чтоб что-то,
Какая-то видимость точной, срочной работы,
Чтоб биться с врагом, чтоб штыком - под бомбы,
под пули,
Чтоб выстоять смерть, чтоб глаза в глаза заглянули.
Не дай доглядеть, окажи, молю, эту милость,
Не видеть, не вспомнить, что с нами в жизни
случилось.
***
Чужое горе – оно как овод,
Ты отмахнулся, и сядет снова,
Захочет выйти, а выйти поздно,
Оно – горячий и мокрый воздух,
И, как ни дышишь, все так же душно,
Оно не слышит, оно кликуша,
Оно приходит и ночью воет,
А что с ним делать – оно чужое.
***
Ты тронул ветку, ветка зашумела.
Зеленый сон, как молодость, наивен.
Утешить человека может мелочь:
Шум листьев или летом светлый ливень,
Когда, омыт, оплакан и закапан,
Мир ясен - весь в одной повисшей капле,
Когда доносится горячий запах
Цветов, что прежде никогда не пахли.
...Я знаю все - годов проломы, бреши,
Крутых дорог бесчисленные петли.
Нет, человека нелегко утешить!
И все же я скажу про дождь, про ветви.
Мы победим. За нас вся свежесть мира,
Все жилы, все побеги, все подростки,
Все это небо синее - навырост,
Как мальчика веселая матроска,
За нас все звуки, все цвета, все формы,
И дети, что, смеясь, кидают мячик,
И птицы изумительное горло,
И слезы простодушные рыбачек.
Уже сейчас, когда проверяла эти стихи по интернет-публикации, прибавила к ним еще несколько.
***
Я сегодня вспомнил о смерти,
Вспомнил так, читая, невзначай.
И запрыгало сердце,
Как маленький попугай.
Прыгая, хлопает крыльями на шесте,
Клюет какие-то горькие зерна
И кричит: «Не могу! Не могу!
Если это должно быть так скоро —
Я не могу!»
***
Так ждать, чтоб даже память вымерла,
Чтоб стал непроходимым день,
Чтоб умирать при милом имени
И догонять чужую тень,
Чтоб не довериться и зеркалу,
Чтоб от подушки утаить,
Чтоб свет своей любви и верности
Зарыть, запрятать, затемнить,
Чтоб пальцы невзначай не хрустнули,
Чтоб вздох и тот зажать в руке.
Так ждать, чтоб, мертвый, он почувствовал
Горячий ветер на щеке.
***
О, я лгал тебе прежде,—
Даже самое синее небо
Мне никогда не заменит
Больного февральского снега.
Гонец, ты с недобрым послан!
Заблудись, подожди, не спеши!
Божье слово слишком тяжелая роскошь,
И оно не для всякой души.
***
Я знаю: будет золотой и долгий,
Как мед густой, непроходимый полдень,
И будут с гирями часы на кухне,
В саду гудеть пчела и сливы пахнуть.
Накроют к ужину, и будет вечер,
Такой же хрупкий и такой же вечный,
И женский плач у гроба не нарушит
Ни чина жизни, ни ее бездушья.
«И говорил я о другом...»
Вчера после Литургии наш отец Георгий произнес проповедь на тему: «За что спросит с нас Господь и за что не спросит». И прочел чье-то большое стихотворение об этом. А у меня как раз было задумано дать в воскресный день, после до предела политизированной недели, подборку стихов… никогда не угадаете, кого. Знаменитого советского писателя Ильи Эренбурга. Человека фантастической судьбы и известности, которого лично Гитлер распорядился поймать и повесить. («Мне рассказывали, – свидетельствовал знаменитый поэт-фронтовик Константин Симонов, – люди, заслуживающие полного доверия, что в одном из больших объединенных партизанских отрядов существовал следующий пункт рукописного приказа: ”Газеты после прочтения употреблять на раскрутку, за исключением статей Ильи Эренбурга”».) Человека, которого связывали со Сталиным какие-то особые отношения – и который после его смерти написал знаменитую «Оттепель», давшую название целой эпохе.
«Широк человек, – говорил Достоевский, – надо б сузить». Но если бы кому-то этого многоликого человека удалось сузить, то он никогда не написал бы вот эти стихи...

...Я не помню, что заставило меня курсе на первом-втором филфака заинтересоваться Эренбургом-поэтом, но я хорошо помню, как сидела в «Горьковке», университетской библиотеке, и переписывала в тетрадку с избранными стихами стихотворения из совсем небольшой, карманного формата, книжечки под названием «Дерево», 1946-го или 1947 года издания, в невзрачном картонном переплете. Тетрадка эта, как ни удивительно, сохранилась, и вот... напомнила вдруг об одном из имен, в ней сокрытых...
Со стихотворения о дереве, давшего название книге, я и начну.
Я смутно жил и неуверенно,
И говорил я о другом,
Но помню я большое дерево,
Чернильное на голубом,
И помню милую мне женщину,
Не знаю, мало ль было сил,
Но суеверно и застенчиво
Я руку взял и отпустил.
И все давным-давно потеряно,
И даже нет следа обид,
И только где-то то же дерево
Еще по-прежнему стоит.
***
Где играют тихие дельфины,
Далеко от зелени земли,
Нарываясь по ночам на мины,
Молча умирают корабли.
Человек, торжественный и хрупкий,
Все еще не предает мечты,
Погибая, он спускает шлюпки,
Сбрасывает сонные плоты.
Синевой охваченный, он верит,
Что земля любимая близка,
Что ударится о близкий берег
Легкая, как жалоба, доска.
И когда приходит час последний,
Закипая пеной на волне,
Он еще припоминает бредни
О зеленой теплой тишине.
***
Европа
Летучая звезда и моря ропот,
Вся в пене, розовая, как заря,
Горячая, как сгусток янтаря,
Среди олив и дикого укропа,
Вся в пене, роза поздняя раскопок,
Моя любовь, моя Европа.
Я исходил петлистые дороги
Твои, твое глубокое вчера,
С той пылью, что старее серебра.
Я знаю теплые твои берлоги,
Твои сиреневые вечера
И глину под ладонью гончара.
Надышанная тихая обитель,
Больших веков душистый сеновал,
Горшечник Ной, как некогда Пракситель,
Брал горсть земли и жизнь в нее вдувал.
Был в Лувре небольшой, невзрачный зал.
Безрукая доверчиво, по-женски
Напоминала всем о красоте.
И плакал перед нею Глеб Успенский,
И Гейне знал, что все слова не те.
В Париже, средь машин, по-деревенски,
Шли козы, и свирель вливалась в день.
Был воздух зацелованной святыней.
И мастерицы простодушной тень
По скверу проходила, как богиня.
Твои черты узнаю я в пустыне,
Горячий камень дивного гнезда,
Средь серы, средь огня, в ночи потопа,
Летучая, зеленая звезда,
Моя звезда, моя Европа!
***
Додумать не дай, оборви, молю, этот голос,
Чтоб память распалась, чтоб та тоска раскололась,
Чтоб люди шутили, чтоб больше шуток и шума,
Чтоб, вспомнив, вскочить, себя оборвать, не додумать,
Чтоб жить без просыпу, как пьяный, залпом и на пол,
Чтоб тикали ночью часы, чтоб кран этот капал,
Чтоб капля за каплей, чтоб цифры, рифмы,
чтоб что-то,
Какая-то видимость точной, срочной работы,
Чтоб биться с врагом, чтоб штыком - под бомбы,
под пули,
Чтоб выстоять смерть, чтоб глаза в глаза заглянули.
Не дай доглядеть, окажи, молю, эту милость,
Не видеть, не вспомнить, что с нами в жизни
случилось.
***
Чужое горе – оно как овод,
Ты отмахнулся, и сядет снова,
Захочет выйти, а выйти поздно,
Оно – горячий и мокрый воздух,
И, как ни дышишь, все так же душно,
Оно не слышит, оно кликуша,
Оно приходит и ночью воет,
А что с ним делать – оно чужое.
***
Ты тронул ветку, ветка зашумела.
Зеленый сон, как молодость, наивен.
Утешить человека может мелочь:
Шум листьев или летом светлый ливень,
Когда, омыт, оплакан и закапан,
Мир ясен - весь в одной повисшей капле,
Когда доносится горячий запах
Цветов, что прежде никогда не пахли.
...Я знаю все - годов проломы, бреши,
Крутых дорог бесчисленные петли.
Нет, человека нелегко утешить!
И все же я скажу про дождь, про ветви.
Мы победим. За нас вся свежесть мира,
Все жилы, все побеги, все подростки,
Все это небо синее - навырост,
Как мальчика веселая матроска,
За нас все звуки, все цвета, все формы,
И дети, что, смеясь, кидают мячик,
И птицы изумительное горло,
И слезы простодушные рыбачек.
Уже сейчас, когда проверяла эти стихи по интернет-публикации, прибавила к ним еще несколько.
***
Я сегодня вспомнил о смерти,
Вспомнил так, читая, невзначай.
И запрыгало сердце,
Как маленький попугай.
Прыгая, хлопает крыльями на шесте,
Клюет какие-то горькие зерна
И кричит: «Не могу! Не могу!
Если это должно быть так скоро —
Я не могу!»
***
Так ждать, чтоб даже память вымерла,
Чтоб стал непроходимым день,
Чтоб умирать при милом имени
И догонять чужую тень,
Чтоб не довериться и зеркалу,
Чтоб от подушки утаить,
Чтоб свет своей любви и верности
Зарыть, запрятать, затемнить,
Чтоб пальцы невзначай не хрустнули,
Чтоб вздох и тот зажать в руке.
Так ждать, чтоб, мертвый, он почувствовал
Горячий ветер на щеке.
***
О, я лгал тебе прежде,—
Даже самое синее небо
Мне никогда не заменит
Больного февральского снега.
Гонец, ты с недобрым послан!
Заблудись, подожди, не спеши!
Божье слово слишком тяжелая роскошь,
И оно не для всякой души.
***
Я знаю: будет золотой и долгий,
Как мед густой, непроходимый полдень,
И будут с гирями часы на кухне,
В саду гудеть пчела и сливы пахнуть.
Накроют к ужину, и будет вечер,
Такой же хрупкий и такой же вечный,
И женский плач у гроба не нарушит
Ни чина жизни, ни ее бездушья.