Вот разговор в московской "шараршке" из романа А. И. Солженицына между Нержиным и Сологденым. Получилось длинно, я думаю разговор интересен.
Нержин: Я с сожалением замечаю, что Лёвка прав, скептик из меня не получился. Очевидно, скептицизм -- это не только система взглядов, но прежде всего -- характер. А мне хочется вмешиваться в события. Может быть даже кому-нибудь... в морду дать.
Сологдин удобнее прислонился к козлам.
-- Это глубоко радует меня, друг мой. Твоё усугубленное неверие, -- (то, что называлось "скептицизмом" на Языке Кажущейся Ясности), -- было неизбежным на пути от... сатанинского дурмана, -- (он хотел сказать "от марксизма", но не знал, чем по-русски заменить), -- к свету истины. Ты уже не мальчик, -- (Сологдин был на шесть лет старше), -- и должен душевно определиться, понять соотношение добра и зла в человеческой жизни. И должен выбирать. Сологдин смотрел на Нержина со значительностью, но тот не выразил намерения тут же вникнуть и выбрать между добром и злом. Надев малую ему сорочку и продевая руки в комбинезон, Глеб отговорился:
-- А почему в таком важном заявлении ты не напоминаешь, что разум твой --
слаб, и ты -- "источник ошибок"? -- И, как впервые, вскинулся и посмотрел на
друга: -- Слушай, а в тебе всё-таки... "Свет истины" -- и "проституция есть
нравственное благо"? И -- в поединке с Пушкиным был прав Дантес?
Сологдин обнажил в довольной улыбке неполный ряд округло-продолговатых зубов:
-- Но кажется, я эти положения успешно защитил?
-- Ну да, но чтоб в одной черепной коробке, в одной груди...
-- Такова жизнь, приучайся. Откроюсь тебе, что я -- как составное деревянное яйцо. Во мне -- девять сфер.
-- Сфера -- птичье слово!
-- Виноват. Видишь, как я неизобретателен. Во мне -- девять... [ошарий].
И редко кому я даю увидеть внутренние. Не забывай, что мы живём под закрытым
забралом. Всю жизнь -- под закрытым забралом! Нас вынудили. А люди и вообще,
и без этого -- сложней, чем нам рисуют в романах. Писатели стараются
объяснять нам людей до конца -- а в жизни мы никогда до конца не узнаём. Вот
за что люблю Достоевского: Ставрогин! Свидригайлов! Кириллов! -- что за
люди? Чем ближе с ними знакомишься, тем меньше понимаешь.
-- Ставрогин -- это, кстати, откуда?
-- Из "Бесов"! Ты не читал? -- изумился Сологдин. Мокроватое куцое
вафельное полотенце Нержин повесил себе на шею вроде кашне, а на голову
нахлобучил старую фронтовую офицерскую шапку, уже расходящуюся по швам.
-- "Бесов"?.. Да разве моё поколение...? Что ты! Да где было их достать?
Это ж -- контрреволюционная литература! Да опасно просто! -- Он надел и
телогрейку. -- Но вообще я с тобой не согласен. Разве когда новичок
переступает порог камеры, а ты на него свесился с нар, прорезаешь глазами --
разве тут же, в первое мгновение, ты не даёшь ему оценки в главном -- враг
он или друг? И всегда безошибочно, вот удивительно! А ты говоришь -- так
трудно понять человека? Да вот -- как мы с тобой встретились? Ты приехал на
шарашку ещё когда умывальник стоял на парадной лестнице, помнишь?
-- Ну да.
-- Я утром спускаюсь и насвистываю что-то, легкомысленное. А ты вытирался, и в полутьме поднял лицо из полотенца. И я -- остолбенел! Мне показалось -- иконный лик! Позже-то я доглядел, что ты -- нисколько не святой, не стану тебе льстить...
Сологдин рассмеялся.
-- ... У тебя лицо совсем не мягкое, но оно -- необыкновенное... И сразу же я почувствовал к тебе доверие и уже через пять минут рассказывал тебе...
-- Я был поражён твоей опрометчивостью.
-- Но человек с такими глазами -- не может быть стукачом!
-- Очень дурно, если меня легко прочесть. В лагере надо казаться заурядным.
-- И в тот же день, наслушавшись твоих евангельских откровений, я закинул тебе вопросик...
-- ... Карамазовский.
-- Да, ты помнишь! -- что делать с урками? И ты сказал? -- перестрелять! А?
Нержин и сейчас смотрел как бы проверяя: может, Сологдин откажется?
Но невзмучаема была голубизна глаз Дмитрия Сологдина. Картинно скрестив руки на груди -- ему очень шло это положение -- он произнёс приподнято:
-- Друг мой! Только те, кто хотят погубить христианство, только те понуждают его стать верованием кастратов. Но христианство -- это вера сильных духом. Мы должны иметь мужество видеть зло мира и искоренить его. Погоди, придёшь к Богу и ты. Твоё ни-во-что-не-верие -- это не почва для мыслящего человека, это -- бедность души.
Нержин вздохнул.
-- Ты знаешь, я даже не против того, чтобы признать Творца Мира, некий Высший Разум вселенной. Да я даже ощущаю его, если хочешь. Но неужели, если б я узнал, что Бога нет -- я был бы менее морален?
-- Без-условно!!
-- Не думаю. И почему обязательно ты хочешь, вы всегда хотите, чтоб непременно признать не только Бога вообще, но обязательно конкретного христианского, и триединство, и непорочное зачатие... А в чём пошатнётся моя вера, мой философский деизм, если я узнаю, что из евангельских чудес ни одного вовсе не было? Да ни в чём! Сологдин строго поднял руку с вытянутым пальцем:
-- Нет другого пути! Если ты усумнишься хоть в одном догмате веры, хоть в одном слове Писания, -- всё разрушено!! ты -- безбожник! Он так секанул рукою по воздуху, будто в ней была сабля.
-- Вот так вы и отталкиваете людей! всё -- или ничего! Никаких компромиссов, никакой поблажки. А если я в целом принять не могу? что мне выдвинуть? чем загородиться? Я и говорю: я только то и знаю, что ничего не знаю.