Когда растение обрезают, обрезают не живые, плодоносящие ветки, но бесполезные, это служит аргументом для Августина, что младенчиская привычка была дурной, ибо хорошую он не “обрезал” бы. Не бранили его тогда, как он полагает, только потому, что брань он бы не понял, нет смысла. А если бы он тянулся открыв рот, шо птенец, к пище сейчас, то был бы высмеян. Иное плач негодования, плач террор, посреди магазина о игрушке))), иное плач как атрибут страстности, ведь новорожденный плачет и когда голоден, и когда что-то болит. Это такой же способ сообщит свое состояние, как цвет клюва у птенца.
После этих, невполне логически стройных, но это оффтоп, рассуждений Августин продолжает - Хорошо ли с плачем добиваться вредного, жестоко негодовать на людей неподвластных, на родителей, стараться избить не повинующихся требованиям? [плохо. на всякий случай отвечу, мало ли] Августин смотрел на младенца, который говорить не мог, но уже с горечью смотрел на брата своего. И в этом контексте - младенцы невиновны по своей телесной слабости, что они ничего не могут, не могут “сказать брату”, грохнуть его, принудить родителей, добиваться и негодовать не плачем. Весьма опрометчиво, да и как такое только могло прийти в голову, понимать в этом контексте “телесную слабость” = не могут держать голову.
Видимо, это из желания исключить годовалого ребенка из цитаты, мол не о таких больших детях. Но для того, чтобы исключить слишком взрослых “из цитаты”, надо было читать дальше, следующая веха жизни Августина - когда он начал говорить, значит тех, кто говорит, все сказанное здесь не касается.
Но и эта Ваша идея странная, если бы я хотел поставить под сомнение, что сегодня родившегося мысль Августина не касается, я бы просто процитировал - “даже младенец, жизни которого на земле один день.” - написано один день, значит один день, а кто там будет читать предложение целиком?! )))))))